– Хорошо. Я вам дам восемнадцать очков форы, а играем по франку за очко.
Он показал классную игру, и даже с гандикапом, когда он набрал полсотни, я опережал его всего на четыре очка. Греффи нажал кнопку звонка и вызвал бармена.
– Будьте так добры, откройте одну бутылку, – попросил он. И обратился ко мне: – Небольшой стимул нам не повредит.
Это было ледяное, хорошее сухое шампанское.
– Перейдем на итальянский, не возражаете? Это моя слабость в последнее время.
Мы продолжили, делая пару глотков между ударами и изредка обмениваясь репликами на итальянском, так как были сосредоточены на игре. Когда Греффи выбил сотое очко, у меня с гандинапом было девяносто четыре. Он с улыбкой похлопал меня по плечу.
– Сейчас мы разопьем вторую бутылку, и вы мне расскажете о войне. – Он подождал, когда я сяду.
– Лучше о чем-нибудь другом, – сказал я.
– Об этом не хотите? Хорошо. Вы читаете что-нибудь?
– Ничего. Боюсь, вам со мной неинтересно.
– Неправда. Но читать надо непременно.
– А что вышло, пока идет война?
– Вышел «Le feu»[32] француза Барбюса. И еще «Мистер Бритлинг видит всех насквозь».
– Ничего подобного.
– Вы о чем?
– Он не видит всех насквозь. Эти книжки были в госпитале.
– Значит, вы все-таки читали?
– Да, но ничего стоящего.
– «Мистер Бритлинг» показался мне очень хорошим исследованием английской души, если говорить о среднем классе.
– Я ничего не знаю о душе.
– Бедняжка. Никто из нас ничего не знает о душе. Вы croyant?[33]
– По ночам.
Греффи улыбнулся и повертел бокал в руке.
– Я ожидал, что сделаюсь более набожным с годами, но почему-то этого не случилось, – сказал он. – А жаль.
– Вы бы хотели жить после смерти? – спросил я и тут же обозвал себя идиотом за неуместное слово. Но оно его не покоробило.
– Смотря как ты живешь. Мне моя жизнь очень даже нравится. Я бы хотел жить вечно. – Он улыбнулся. – Все идет к тому.
Мы сидели в глубоких кожаных креслах, а между нами стояли ведерко с шампанским и бокалы.
– Если вы доживете до старости, вам многие вещи покажутся странными.
– Вы мне не кажетесь стариком.
– Стареет тело. Иногда я боюсь, что у меня сломается пополам палец, как ломается ветка или кусок мела. А дух не стареет и не мудреет.
– Вы мудрый.
– Мудрость стариков – это великое заблуждение. Мы не становимся мудрее. Мы становимся осторожнее.
– Может, в этом и есть мудрость.
– Весьма непривлекательная мудрость. Что для вас самая большая ценность?
– Любимая женщина.
– Для меня тоже. Это не вопрос мудрости. Вы цените жизнь?
– Да.
– Я тоже. Ведь это все, что у меня есть. Не считая вечеринок по поводу дня рождения, – засмеялся он. – Вы, пожалуй, будете мудрее меня. Вы не закатываете вечеринки.
Мы попивали вино.
– Что вы думаете о войне? – спросил я.
– Думаю, что это глупость.
– Кто ее выиграет?
– Италия.
– Почему?
– Как более молодая нация.
– Что, все молодые нации выигрывают войны?
– На определенном отрезке времени.
– А потом?
– Они делаются старыми.
– И вы не считаете себя мудрым?
– Мой дорогой мальчик, это не мудрость. Это цинизм.
– По мне, так очень мудро.
– Не особенно. Я бы мог вам привести обратные примеры. Но, вообще, не так плохо. Мы допили шампанское?
– Почти.
– Может, нам пойти и еще выпить? Тогда я должен переодеться.
– Пожалуй, в другой раз.
– Вы уверены, что больше не хотите?
– Да. – Я поднялся.
– Надеюсь, вам будет сопутствовать большая удача, и вы будете очень счастливы и отменно здоровы.
– Спасибо. А я надеюсь, что вы будете жить вечно.
– Благодарю вас. Пока живу. Если вы когда-нибудь станете набожным, а я к тому времени умру, помолитесь обо мне. Об этом я уже попросил нескольких своих друзей. Я ожидал, что сделаюсь более набожным, но этого не случилось.
Мне показалось, что он печально улыбнулся, но не поручусь. Он был так стар, а лицо в таких морщинах, что все градации улыбки в них терялись.
– Я могу стать страшно набожным, – сказал я. – В любом случае я буду молиться за вас.
– Я ожидал, что сделаюсь набожным. Все мои домашние умерли очень набожными. Но в моем случае этого не случилось.
– Вам еще слишком рано об этом говорить.
– Или слишком поздно. Возможно, я пережил свои религиозные чувства.
– А я их испытываю только ночью.
– Так вы же влюблены. Это религиозное чувство, не забывайте.
– Вы так думаете?
– Конечно. – Он подошел к бильярдному столу. – Вы были так любезны, что согласились сыграть со мной.
– Я получил большое удовольствие.
– Поднимемся наверх.
Ночью разразилась гроза, и я проснулся оттого, что дождь барабанил в стекла. Окно было открыто, и нас заливало. Кто-то постучал. Я тихо подошел к двери, чтобы не разбудить Кэтрин, и открыл. На пороге стоял бармен в плаще, держа в руках мокрую шляпу.
– Можно к вам на пару слов, лейтенант?
– Что случилось?
– Дело серьезное.
Я окинул взглядом темную комнату и увидел под окном лужу.
– Заходите, – сказал я. Взял его за руку, завел в ванную, запер дверь, зажег свет и сел на край ванны.
– Что случилось, Эмилио? У вас неприятности?
– Нет. Неприятности у вас, лейтенант.
– Да?
– Утром вас арестуют.
– Вот как?
– Я был в городе и услышал разговор в кафе.
– Понятно.
