Однако сразу после своего появления карбополитическая железнодорожная инфраструктура была приспособлена и для множества других транспортных, пассажирских и коммерческих целей. Более того, как подчеркивает историк Лео Маркс, «железный конь» с паровым двигателем оказал гигантское культурное воздействие, воплотив в себе осознание обществом своей «современности» и дав слово новой «риторике технологического величия», которое наделяло энергией, ранее принадлежавшей только Богу, технологическую мощь прогресса в овладении природой [Marx 1964: 195]. Современники упражнялись в красноречии по поводу способности пара уничтожать пространство и время, открывавшей для масс возможности быстрых путешествий. Кое-кто даже размышлял о моральных проблемах, которые возникнут, когда паровая энергия постепенно избавит человечество от необходимости в физическом труде [Ibid.: 199]. Сможет ли человечество быть добродетельным без труда? Частичное решение этой проблемы давал процветавший в XIX веке культ изобретателя-механика, где выдвигалось представление о том, что будущее производственной деятельности человека принадлежит умственному труду. Именно так выглядело первое предзнаменование дискуссий конца XX века о постиндустриальной «экономике знаний» и дифирамбов в адрес цифровой культуры и гения Кремниевой долины.
Тем не менее моральная проблема труда в эпоху промышленного парового двигателя представляла собой болезненный вопрос. Как утверждает политический философ Кейра Дэггетт, уголь и работающие на нем паровые машины способствовали формированию новой науки – термодинамики, которая дала принципиальное переосмысление Вселенной с точки зрения энергии и энтропии, бросившее вызов авторитету христианской религиозной доктрины [Daggett 2019]. Научные корни термодинамики уходят в XVII век, а инженерные исследования наиболее безопасных и эффективных способов использования давления пара начались в XVIII веке. Но лишь во второй четверти XIX века, с распространением машин с паровым двигателем, термодинамика обрела собственный предмет, став наукой об энергетических системах. Понятие «энергия», восходящее к Аристотелю, у которого оно означало ощущение динамического действия[6], стало приравниваться к способности системы осуществлять воздействие на свою окружающую среду, в отличие от машины, участвующей в какой-либо промышленной деятельности.
Это ощущение соответствовало моменту, когда машины, работающие на угле, стали выполнять во всем мире множество работ. Однако первый закон термодинамики – сохранение энергии в замкнутой системе за вычетом работы, направленной на ее внешнюю среду, – дополнялся вторым законом, согласно которому энергетическим системам присуща естественная тенденция к рассеиванию – феномен, известный как энтропия. В действительности энергетические системы не настолько закрыты от своих внешних сред, как хотелось бы инженерам, а для поддержания их функционирования требуются постоянные новые поступления энергии в виде топлива. Как поясняет Дэггетт, новая наука об энергии переосмысливала мироздание в духе концепции, которая прежде присутствовала лишь в религиозной доктрине. В этом представлении о Вселенной ход деятельности и прогресса сталкивался с вызовом со стороны предрасположенности к распаду:
Энтропия свидетельствует о границах, о шествии времени и об упущенных выгодных возможностях; это напоминание о том, что даже Солнце – топливо для Земли – в действительности рано или поздно исчерпается. Энтропия вносила в обещания технологического прогресса определенную ноту пессимизма, вызывая более мрачные ощущения [Ibid.: 49].
В конечном итоге викторианская культура примирила термодинамику с религией, а энергию с энтропией, приняв борьбу с последней в качестве божественной энергетической миссии человечества – подобно тому как в локковском либерализме частная собственность и усердие понимались в качестве соответствующих воле Бога моральных добродетелей.
Если допустить трагическое предвидение, что энергия Земли иссякает, тогда наша планета не может служить ни отражением Божьего совершенства, ни стабильным фоном для человеческих драм. В таком случае Земля оказывается некоей несовершенной системой, которую должны дорабатывать и совершенствовать люди [Ibid.: 53].
