Прощайте, ископаемые! полностью

Дождевые сады являют убедительнейший пример того, что я называю «революционной инфраструктурой» [Boyer 2018]. Революционные инфраструктурные проекты представляют собой эксперименты, формирующие новые отношения и делающие возможными траектории, альтернативные петрополитическому статус-кво. Проекты революционной инфраструктуры отличаются разнообразием и ориентацией на местные условия, причем они, как правило, невидимы для инфраструктурной политики в привычном понимании этого термина. Очерченный ранее радикальный план создания дождевых садов остается вне поля зрения хьюстонского политического мейнстрима, у него нет своих Бобби Тьюдоров, отстаивающих его интересы, – по крайней мере пока. Тем не менее, поскольку создать нечто из ничего затруднительно, революционной инфраструктуре для обеспечения ее функционирования зачастую приходится захватывать и перераспределять различные материалы и энергию в рамках существующих инфраструктурных экосистем. Скажем, форма современной лопаты эволюционировала параллельно экстрактивной экономике горнодобывающей промышленности. Однако в дождевом саду эти лопаты включаются в новый круг отношений – именно этот феномен мы с коллегой Тимоти Мортоном назвали субсценденцией [Morton, Boyer 2021: 70]. Субсценденция является обратной стороной трансцендентальных отношений и привычек, которые сначала создали современный мир, а затем привели его на грань глобального краха. Трансценденция, по сути, является иерархическим отношением к миру, одержимым манией тотального контроля. Она подразумевает, что одни люди лучше других, а любой человек превосходит нечеловеческие существа. Возможно, самая худшая особенность трансценденции заключается в попытке втиснуть тотальное, эксцессивное, поразительное изобилие нечеловеческой жизнесмерти (lifedeath) в одно короткое слово «природа». «Ну и какая тебе польза от этой битком набитой штуки?» – нашептывает в ответ нечеловечество. Современная лопата появилась как инструмент овладения нечеловеческим. Однако дождевой сад позволяет ощутить, как те же самые лопаты теперь глубоко включаются в экологические отношения в попытке сформировать более стабильные и устойчивые альянсы между человеческими и нечеловеческими силами. Для появления лучшего мира потребуется значительный объем подобной черной субсцендентной работы.

Впрочем, понадобится и много свободного от работы времени. Вот что всегда смущало меня в представлении «борьбы за экологию» в качестве «тяжелого труда» (с использованием таких понятий, как усердие и бережливость): при такой постановке вопроса тихой сапой происходит возвращение карбополитики совершенствования посредством труда. Джозеф Кампана описывает, как централизация нефтяного капитализма в современной экономике пронизывала культурные ритмы, создавая «сплетение энергетических и эмоциональных циклов, состоящих из колебаний между подъемами и спадами» и проявляющихся в резких перепадах от энтузиазма к катастрофам и обратно. Петрокультура, полагает Кампана, предрасполагает к маниакальному поведению, даже если мы пытаемся ее избежать. Вместо этого Кампана призывает сопротивляться нашим наиболее страстным позывам, предлагая взамен попробовать «перейти на энергосберегающий режим» – не столько в том смысле, что нужно выключать за собой свет и ездить на велосипеде, сколько в том, чтобы при помощи новой тренировки «восприимчивых и взаимосвязанных контуров ощущений и тела» прийти к экономии действий [Campana 2017: 65]. Более эффективной тактикой демонтажа петрокультуры вместо все более усердной работы над тем, чтобы стать еще более «зеленым», вполне вероятно, может оказаться взращивание кредо лени как этической позиции.