В юности меня преследовали и другие ископаемые. В том самом доме с залитым бетоном задним двором, где я вырос, был еще и подвал – удивительный мир с технологиями из прошлого. Например, там стоял деревянный туалет с подвесным сливным бачком – изобретение Викторианской эпохи, которое я буквально нигде больше не видел в своей жизни. Но самым впечатляющим реликтом была массивная стальная печь, в которой сжигали уголь для обогрева квартир, расположенных в верхней части здания. Печь свернулась в центре подвала, подобно дракону, однако никогда не топилась: к тому моменту, когда моя семья перебралась сюда в 1976 году, здание уже было переведено на газовое отопление. Помню, что в те времена я терялся в догадках, почему этот дремлющий монстр до сих пор здесь. Теперь, оглядываясь назад, я думаю, что удалить его, скорее всего, было невозможно: его могучий металлический панцирь был столь внушителен, что само здание, должно быть, строилось вокруг него – чем не метафора ключевого места угля в сотворении модерна? Напротив печи находилась стальная тележка, в которой лежали остатки последней трапезы дракона – последняя порция угля, которая не была сожжена. А рядом, у стены, по-прежнему стояла угольная лопата. Мы с друзьями брали из тележки кусочки угля, представляя, что это драгоценные камни – они блестели даже в пропыленном подвальном свете.
Сегодня я часто вспоминаю об этой печи и тележке с углем. Конец угольной эпохи в доме моего детства не был похож на тот упорядоченный энергетический переход, о котором многие из нас мечтают сегодня. Однако в том, что при наступлении времени перемен они происходили внезапно и драматично, мне видится нечто обнадеживающее. Когда за спиной представителей старого порядка родился новый мир, они побросали свои угольные лопаты и отправились на выход. Нечто подобное происходило и в конце европейского государственного социализма. В последние дни своего существования геронтократический строй рухнул под собственной тяжестью с поразительной быстротой. К тому моменту данный режим представлял собой лишь хрупкую форму, лишенную живого содержания потемкинскую деревню социализма, фасад которой был повален сильным ветром. А одновременно из-под обломков поднялись, получив возможность направить общество по новому пути, движения, которые долгое время казались идеалистическими, слабыми и неактуальными для политического статус-кво государственного социализма. Один мой друг из Восточной Германии как-то заметил, что урок, вынесенный людьми, на чьих глазах рухнула Берлинская стена, заключается не в том, что капиталистическая система чем-то лучше социалистической, а в том, что все системы в конце концов рушатся: «Преимущество заключается в знании, что системные изменения неизбежны. Эта уверенность предполагает, что никогда не нужно упускать из виду то, какой именно лучший мир должен наступить после».
Я с нетерпением жду, когда закроются последние бензоколонки, и думаю о том, как дети моих детей будут играть на их развалинах. Быть может, кто-то из моих потомков случайно обнаружит в подвале бочку с нефтью – последнюю емкость с ископаемым топливом – и с удивлением на нее уставится. Я не сомневаюсь в том, что петрокультура находится при смерти, однако остается вопрос: будет ли то, что придет ей на смену, лучшим миром?
Ранее уже звучало предположение, что на смену парадигме «петро-» с большой вероятностью придет парадигма «электро-». В 1910 году она еще не была готова унаследовать мир, созданный парадигмой «карбо-», но в данный момент шансы на это выше. Ситуация, которую мы наблюдаем сегодня, представляет собой самые первые стадии поглощения петрополитики электрополитикой и соответствующих изменений. Если эта книга попадет вам в руки через несколько десятилетий (например, в 2050 году), данное утверждение покажется вам очевидным, так что неопределенность, омрачающая наш сегодняшний горизонт, возможно, будет выглядеть весьма странно. Однако будущему придется простить нам нашу недальновидность: поскольку мы почти с головой погружены в парадигму «петро-», на горизонте нам по-прежнему видится слишком много нефти.
