Наконец один из ключей провернулся в замке, и таинственная дверь распахнулась. На Каморина повеяло затхлой сыростью и плесенью. Вся комната, слабо освещённая дневным светом, который с трудом просачивался через очень пыльное зарешёченное окно, оказалась уставлена старыми канцелярскими столами с наваленными на них стопами газет. Одного взгляда хватило, чтобы понять: это были номера "Оржицкой нови" - целый архив "районки" за много лет. Впрочем, только на двух столах, ближайших к окну, газеты оказались в сравнительно сохранном состоянии, с различимыми издалека крупными заголовками на пожелтевших страницах. На других же столах громоздилась тёмно-серая, склизкая, студенистая масса. Каморин из любопытства дотронулся до неё, подойдя к ближайшему столу, и на его руке остался чёрный, липкий, жирный след, словно от сажи. Его передёрнуло от отвращения: ощущение было такое, точно он прикоснулся к раздавленной мохнатой гусенице. Или, хуже того, - к дохлой, мягкой, тронутой тлением мыши.
- Что же здесь произошло? - спросил он дрогнувшим голосом.
- Трубу отопления однажды прорвало, - сдержанно ответил редактор.
Каморин тотчас представил, как это всё происходило, как в запертой круглый год комнате-архиве вода постепенно залила пол и медленно поднялась над его уровнем сантиметров на десять, как её горячие испарения сначала пропитали подшивки, затем стали крупными каплями оседать на потолке и оттуда падать редким дождём. И только когда весь дом пропах сыростью, когда в соседних помещениях набухли и потемнели половицы, а стёкла в окне в запертой комнате подёрнулись густым туманом, в редакции наконец спохватились. Тогда открыли эту неприметную дверь в коридоре, и за ней оказалось что-то вроде жаркого тропического болота, которое сразу обдало вошедших горячим, удушливым паром...
Странно, что это ЧП не использовали недоброжелатели Застровцева и всей команды Сахненко! Можно было сфотографировать белёсую, парящую топь и в подписи к снимку развернуть простую, броскую метафору: не только архив "Оржицкой нови", но и вся эта редакция, вся районная власть - стоячее, вонючее болото! Но злые девчонки, переметнувшиеся из "районки" в пасквильный листок под названием "Оржицкий вестник", до этого не додумались...
- С двух столов, что у окна, более сохранные подшивки переложим на пол, а остальные выносим на мусорку, - деловито распорядился Застровцев.
Грузить тяжёлые, склизкие кипы в пластиковые мешки и носить их через двор к мусорным бакам пришлось, конечно, одному Каморину. В качестве защитных средств он использовал два полиэтиленовых пакета, надетых на руки. Застровцев же только сортировал подшивки на двух столах у окна и складывал более сохранные на пол, а предназначенные к уничтожению сваливал у двери. Когда все столы были освобождены, Каморин увидел, что от истлевших газет на столешницах остался слой вязкой, темной массы, похожей на гуталин. "Да это же черная плесень!" - догадался он, смутно припомнив о том, что читал где-то о её губительном действии на здоровье при попадании внутрь человеческого организма, особенно через открытые раны и или даже трещины на коже...
- Ничего, уже немного осталось, - как бы прочитав его мысли, сказал Застровцев. - Перенесём эти шесть столов и после этого вымоем руки.
Каморин бросил смятённый взгляд на свои летние брюки очень светлого оттенка серого света: при малейшем соприкосновении с краем столешницы они приобретут совершенно неприличный вид. Вот если бы накрыть столы чистой бумагой... Но Застровцев уже нетерпеливо нахмурил брови: мол, пошевеливайся! Каморин послушно "впрягся", ухватив заведёнными назад руками очередной стол. Переноску они завершили споро, на одном дыхании, чтобы поскорее освободиться от неприятного дела. Один раз на выходе из сумрачной кладовой Каморин запнулся о порожек, а Застровцев не сбавил хода и столом слегка толкнул подчинённого. Но толчок пришёлся как будто лишь в ладони Каморина. Во всяком случае, он не почувствовал прикосновения к своей "филейной" части и потому легко убедил себя в том, что всё в порядке. Ведь в противном случае Застровцев, конечно, по-джентльменски предупредил бы его о случившейся неприятности.
Вот уже все столы были расставлены традиционным "покоем", и сразу после этого редакторский кабинет превратился в пусть небольшой, но уютный пиршественный зал, сама теснота которого обратилась в неожиданное достоинство, создав атмосферу интимности и простоты. Тотчас явились редакционные дамы и принялись хлопотать: наскоро протирать столы, накрывать их скатертями и расставлять посуду. Каморин поспешил занять место за столом, ближайшим к двери и завершавшим одну из ножек "покоя". Там он был вроде бы на виду и в то же время не лез никому на глаза. Выбранное место было хорошо ещё тем, что позволяло легко улизнуть. Именно это Каморин и намеревался сделать спустя приблизительно час после начала застолья.
