Редактор сидел во главе журнального столика, как и положено виновнику торжества, и печальным, уже не вполне трезвым взором смотрел на своих сотрудников и на небогатое угощение: разложенные по тарелочкам бутерброды со шпротами, сыром и колбасой и разлитую по рюмкам "Столичную". Для размещения этой снеди убрали с глаз долой подшивку "Оржицкой нови" и пылившиеся уже много месяцев экземпляры тоненькой книжечки, на бумажной обложке которой красовались имя Застровцева и название "Неопалимая купина". По идее, этот редакторский опус должен был привлечь как потенциальных покупателей всех посетителей редакции, однако на протяжении многих месяцев совершенно игнорировался ими, несмотря на умеренную цену: пятьдесят рублей. Каморин из любопытства однажды полистал произведение шефа и со смущённым недоумением положил брошюру на место: это оказалась серия умилённых статей о чудотворных иконах, выпущенная местным издательством. Почему-то ему было трудно понять и принять повсеместное превращение бывших номенклатурных коммунистов в бизнесменов, казаков и православных активистов...
Когда с приходом Каморина все сотрудники оказались в сборе, редактор сухо, невыразительным голосом сообщил о том, что он едет в Китай, где жена его уже год преподаёт русский язык в одном из провинциальных университетов, "чтобы сохранить брак". Его отсутствие в редакции оформлено как творческий отпуск сроком на один год. Сотрудники молчали, "переваривая" известие. Все припомнили о том, что нынешняя жена у Застровцева вторая и значительно моложе его и что начинал он учителем русского языка и литературы в одной из сельских школ района и даже успел поработать там директором. Не собирается ли он преподавать в Китае вместе с женой? Из его скупых, неопределённых слов никто ничего не понял. Наверно, и для самого Застровцева было ещё не вполне ясны перспективы его трудоустройства в Поднебесной...
Всем собравшимся стало не по себе: ведь с уходом редактора в жизни каждого из них явно назревали крутые перемены. В возможность возвращения Застровцева в редакцию "районки" никто почему-то не верил. Разговор не клеился, да никто и не пытался оживить его. Все чувствовали, что такие попытки были бы столь же неуместны, как веселье на поминках.
Впрочем, Застровцев не выглядел проигравшим. Напротив, все были впечатлены: надо же, как продуманно и "благородно" сумел обставить он свой уход из редакции! Выглядело всё так, будто он делает это на самом деле для того, "чтобы сохранить брак", а не бежит подобно крысе с тонущего корабля. Тем не менее все понимали, что он именно бежит, используя при этом свои поистине поразительные номенклатурные связи, которые, казалось, простирались до Великой Китайской стены и за её пределы.
Посидели недолго - ровно столько, сколько нужно было для того, чтобы прожевать и проглотить скудное угощение. Свою рюмку выпил до дна только Застровцев, остальные водку только пригубили.
- Быть добру! - провозгласил Застровцев над опустевшим столиком, как бы благославляя на прощание своих сотрудников.
- Ну, удачи вам в Поднебесной, Михаил Петрович! - сказала за всех Барахвостова. - Пишите нам про свою жизнь там, а мы будем сообщать вам о здешних делах.
Застровцев молча кивнул, поднялся и скрылся за дверью своего кабинета.
- Михаил Петрович вернётся из Китая богатым человеком, а что будет с нами? - тихо сказала Сологубова.
Барахвостова вздохнула, тяжело поднялась и зашла в редакторский кабинет, неплотно прикрыв за собой дверь, из-за которой остальные, продолжая растерянно сидеть вокруг журнального столика, вскоре услышали приглушённые голоса:
- Михаил Петрович, вы же знаете, что будут говорить люди... Что вы бежите в трудную минуту вместо того, чтобы бороться...
- Ну как тут можно бороться? Спорить с Костериным, опровергать пасквили "Оржицкого вестника", доказывать, что ты не верблюд? А потом всё равно придёт новый хозяин и покажет тебе на дверь... В чём смысл? И ведь всё уже решено, приказ подписан. Я уезжаю не главным редактором, а заместителем - это условие поставили в областном комитете по печати...
- Да я знаю, что всё уже бесполезно! Просто я хочу по-человечески понять вас...
- Вы думаете, мне легко дались эти полгода? Я приходил к Сахненко, спрашивал, что мне делать. Помню, это было после того, как Костерин обозвал в своей газетёнке Анчишину "дамой, увлекающейся романами в ущерб работе". До более грубых высказываний в её адрес дело тогда ещё не дошло, но для меня и это было уже чересчур. Пётр Иванович тогда сказал: "Если сможешь ответить по-умному, не роняя нашего достоинства, - попробуй!" А в том-то и дело, что с Костериным связаться - это всё равно, что в грязи вываляться. Неужто нам печатным словом убеждать население в том, что председатель районной Думы Елизавета Ивановна - дама целомудренная? Вот уж смеху было бы! Да ещё в развитие скандала Костерин и меня записал бы в её любовники!
- А нельзя было с ним поступить по-мужски?
