Тамара Валентиновна повернулась к подошедшим, услышав их шаги, и подняла свой взгляд на Александру. Та от удивления на миг задержала дыхание: такой неожиданной показалась властная сила, которая исходила из чёрных, проницательных глаз этой незнакомой женщины с бледным, осунувшимся лицом. Она как будто хотела заглянуть в самую душу Александры и на самом деле что-то там разглядела. Спустя несколько мгновений выражение лица Тамары Валентиновны смягчилось, взгляд потерял выразительность, и тогда она стала похожа на самую обычную бабу своего возраста, с вполне заурядной внешностью: довольно массивная нижняя челюсть, нос с утолщением-"бульбочкой" на кончике, тёмные волосы, разделённые прямым пробором и свободно падавшие на плечи, ещё без признаков седины... Александра с удивлением осознала, что старшая по камере лишь недавно перешагнула тридцатилетний рубеж и намного моложе её самой. Впрочем, и почти все остальные женщины, находившиеся в камере, тоже были моложе её...
- Как зовут? - спросила Тамара Валентиновна негромким, хрипловатым голосом.
Александра поняла, что вопрос относится к ней, и с готовностью ответила.
- Статья?
- Сто пятьдесят девятая.
- Срок?
- Восемь лет.
- Значит, через четыре года сможешь выйти по УДО, если к тебе не будет претензий.
Тамара Валентиновна снова повернулась к окну, возобновила свою работу и добавила равнодушно:
- Оксана, расскажи ей про здешние порядки.
Девушка повела Александру назад, к её месту возле самой двери. Со всех сторон на Александру смотрели женщины, сидевшие на койках.
- Сколько же здесь народу? - спросила Александра.
- С тобой сорок две. Сидят за самое разное: многие за наркотики, немало за воровство и грабёж, есть и за убийство. Ты, главное, не бойся. Здесь не так, как в мужской зоне: живём не по понятиям.
Вдвоём они подошли к той двухъярусной кровати, где Александре было отведено место наверху. Оксана села на нижний ярус, рядом с миловидной женщиной средних лет с копной пушистых каштановых волос и яркими синими глазами. Эта новая соседка, похожая на большую, ласковую кошку, приветливо улыбнулась Александре, но той почудилось в этой улыбке что-то нехорошее, лживое.
- Садись и ты, - сказала Оксана Александре. - Лиза не против. Так ведь, Лиза?
Лиза закивала и заулыбалась ещё слаще.
- Прежде всего, никаких запрещённых предметов, - начала объяснять Оксана. - Ни ножей, ни бритв, ни карт, ни денег, ни духов, ни мобильников. Если что-то найдут, то отвечать придётся не только тебе, но и старшей. И потому она первая с тебя спросит. Если сама чего-то не заметит, то ей донесут твои же соседки, можешь не сомневаться. Баня раз в десять дней. Вон там, в санузле, есть умывальники с раковинами, можно постирать бельё. Но не вздумай мыть голову. Если увидят с мокрыми волосами, наложат взыскание. Можешь попасть в штрафной изолятор, а это значит, что не будет УДО...
Оксана ещё многое успела рассказать Александре про камерные порядки до того, как пришла пора ужина. О том, что указания старшей надо выполнять беспрекословно, что нельзя ругаться матом и шуметь, что все новенькие, не отсидевшие года, обязаны дежурить и заниматься уборкой камеры по графику, но дежурство можно продать за две две пачки дешёвых сигарет...
Александра узнала, что вся её жизнь в предстоящие годы будет идти в строгом соответствии с документом, который висел прямо перед ней на стене камеры возле двери. Это был утверждённый приказом начальника колонии "Распорядок дня осуждённых женщин". В основе течения событий в колонии, непреложного, как вращение Земли вокруг Солнца и смена сезонов, было рабочее время: с 7-30 до 15-30 в первую смену и с 16 до 24 часов - во вторую. Подчиняясь потребностям швейного производства, женщины еженедельно ломали ритм своей жизни: поднимались то в 6, то в 9 часов, обедали то в 12, то в 14, получали час личного времени то в 20, то в 13 часов, отходили ко сну то в 22 часа, то в час ночи.
Впрочем, первую неделю Александра почти не спала из-за своей ужасно неудобной железной кровати, к которой ещё надо было привыкнуть. На этом ложе страданий вместо нормальной панцирной сетки была решётка, и сквозь очень тонкий матрас её прутья больно впивались в бока. К тому же в камере было так холодно, что озноб скрючивал её тело. А со стороны недалёкой станции все ночи напролёт доносились гудки и свистки тепловозов, лязг вагонных сцеплений и стук колёс поездов. Все эти шумы соединялись с бормотаньем и храпом сокамерниц в такую тоскливую какафонию, что у Александры сжималось сердце.
В третью же ночь к обычным звукам камеры прибавились новые: прямо под собой Александра услышала порывистое дыхание, возню и приглушённые голоса, похожие одновремено на смех и всхлипы. Она сначала не поняла, что происходит, и несколько минут напряжённо вслушивалась, чувствуя, как сердце её отчего-то бьётся учащённо, а когда догадалась, ей стало невыносимо гадко. Наутро все делали вид, что ничего не заметили, и всё в камере выглядело, как обычно. Только опухшие глазки Лизы влажно блестели, будто масляные.
