Это был потёртый от времени карандашный портрет совсем молодого человека лет восемнадцати. Жёсткое, слегка надменное, но привлекательное лицо. Волна густых волос. Резко очерченный подбородок. Чуть нахмуренные широкие брови… С минуту Варя разглядывала портрет. Затем медленно перевернула его. На обратной стороне косым мужским почерком были написаны строки пушкинского стихотворения «Что в имени тебе моём?..».
– Но в день печали, в тишине, произнеси его, тоскуя… – прошептала Варя. И беззвучно разрыдалась, уронив лицо в ладони. Свеча уронила несколько капель воска, по портрету метнулся сполох света, и лицо молодого человека, казалось, дрогнуло. Но Варя этого не заметила: она плакала навзрыд, шепча сквозь слёзы:
– Вот и встретились, Сергей Станиславович… Вот и встретились мы…
… – Степан, поди вон, я сам!
– Да как же, ба-а-арин… Сапожки-то снять…
– Сниму без тебя, убирайся! Сил нет смотреть, как ты зеваешь! Иди-иди, досыпай, старина, я управлюсь!
– Спаси бог, Николай Станиславович… Ежели чего, покличьте…
Старый слуга ушёл, зевая и крестя рот, и Николай Тоневицкий остался в своей комнате один. Шёл уже второй час ночи. Метель за окном старого дома Иверзневых понемногу унималась, слабела, лениво кружа в палисаднике мягкие хлопья. Свет оставленной Степаном свечи мигал и искрился в морозных узорах на стекле. Под полом чуть слышно возилась мышь. Услышав это поскрёбывание, Николай сонно улыбнулся, подошёл к столу, на котором под салфеткой был оставлен холодный ужин, взял кусок хлеба и, раскрошив его, посыпал у стены. Из мышиной дырки почти сразу показался чёрный нос и два блестящих глаза. Вскоре мышонок выбрался и осторожно подобрался к хлебу. На Николая, сидящего на постели, он не обратил никакого внимания и деловито занялся своей трапезой. Молодой человек улыбнулся и начал осторожно, чтобы не спугнуть грызуна, стягивать сапоги.
В коридоре послышались шаги. Мышонок тревожно шевельнул носиком – и прыснул в свою дыру. Дверь комнаты открылась. Николай обернулся, досадливо поморщился.
– Серж, ну что ж ты, в самом деле, как битюг?.. Сколько раз просил – тише! Опять всех перепугал!
– Колька, ты, право, с ума сошёл! – в комнату, потягиваясь, вошёл старший брат. – Ещё не хватало заботиться о нервах твоих мышей! Мало будто Александрин! Развёл зверинец, Аннет уже боится вставать с постели…
– Аннет?! В жизни не поверю! Это, верно, кузина визжала утром?.. А ты разве дома? Мы думали, ты ещё у Щербининых…
– Поехал было, но скука была смертная. – Сергей Тоневицкий с размаху повалился на постель брата, закинул руки за голову. – Никого из наших не было. Барышни уродливы, пристают со своими альбомами, да ещё эта Надин Гагарина… Вот объясни, с чего все взяли, что я за ней ухлёстываю?! В мыслях не держал отродясь! И блондинки мне никогда не нравились!
– Верно, ты всегда предпочитал рыжих, – невинно заметил Николай.
Сергей приподнял голову, нахмурился.
– Колька, я тебе сейчас по старой памяти морду набью!
– Ну, рискни, – спокойно улыбнулся тот.
Старший брат поднялся. Младший шагнул ему навстречу. Через мгновение братья Тоневицкие, сцепившись, катались по огромной, немилосердно скрипящей кровати. Оба молчали, сосредоточенно пыхтя и скаля зубы. Так же молча они свалились с кровати на пол, Николай уселся было верхом на брата, но Сергей тут же сбросил его, замахнулся… В это время в коридоре зашаркало.
– Барин! Николай Станиславыч! Это у вас чем-то бухнуло?
Братья тут же вскочили на ноги.
– Иди спать, Степан, вот наказание! – с трудом переведя дыхание, велел Николай. – Стул у меня упал! Ступай, ступай!
Когда в коридоре стало тихо, Николай усмехнулся и оправил рубаху.
– Что ж – продолжим?
– Обойдёшься, – буркнул Сергей. – Того гляди, разбудим маменьку, и влетит обоим. А ты, однако, заматерел! Этому сейчас в гимназиях учат?
– Этому учит жизнь со старшим братом – тираном и деспотом, – притворно вздохнул юноша. – Ты меня всё детство бил – и я, разумеется, всегда мечтал навалять тебе в ответ! Вот и сбылось наконец.
– Всё ты, Колька, врёшь… – зевнул Сергей, снова падая на постель. – Я тебя молотил – а ты потом бегал к папеньке умолять, чтоб меня за это не выпороли. Тюфяк и мямля!
– Ага, а ты из-за этого так злился, что наподдавал мне ещё… – хмыкнул Николай.
– …и уж после ничьё заступничество не помогало, – закончил Сергей. – И ты всё таким же мямлей и остался. Одна радость – читать по ночам Шиллера… Да раскармливать мышей. Скоро он у тебя перестанет пролезать в дыру!
– Шиллер?..
– Колька! Не зли меня! И так не сплю полночи, тебя дожидаясь! Ну – рассказывай, что там, на этой глупой выставке? Там и впрямь наша Варя из Бобовин?
Тон Сергея был небрежным, полуприкрытые глаза бездумно следили за бьющимся светом свечи на стене. Но Николай, взглянув на брата, чуть заметно улыбнулся. Затем серьёзно сказал, глядя в морозное стекло:
