Рут начала торопливо прощаться, но Томас задержал ее руку и притянул Рут к себе. Не говори сейчас ничего, беззвучно молила она, ничего сейчас не говори. И, словно угадав эти мысли, он выпустил ее, прислонился к калитке и глядел, как она судорожно роется в сумочке, ищет ключ, открывает дверь, даже не оглянувшись. Он слышал, как захлопнулась дверь, повернулся и медленно побрел по улице.
Почему, ну почему мы не имеем права любить друг друга, думалось ему.
У Рут больше не было сил притворяться. Не снимая пальто, она распахнула дверь кабинета.
— Ты дома?
— Да, я не поехал в Дебен. А ты где была?
— В театре.
— Одна?
Подумав, что теперь-то он захочет призвать ее к ответу, она вся ощетинилась от этой мысли.
— С Томасом.
— Мне ни слова.
— А ты не спрашивал.
Теперь ей было все равно. Она вернулась в переднюю, сняла пальто. Она была готова выложить Герберту все и, если он спросит, так прямо и сказать: «Я тебя больше не люблю». Очень просто. Пять слов.
«Десять лет совместной жизни, разве они ничего на значат?»
«Не знаю. Я вообще ничего больше не знаю. И не требуй от меня сейчас логических доводов».
«А ты все хорошо обдумала? Разрушить что-то еще не значит снять проблему».
«Я не разрушала наш брак. Почему ты меня обвиняешь?»
Рут снова вернулась в кабинет, села на диван. Она была готова к объяснению.
Но Герберт ничего не сказал, хотя Рут явно видела, что его задел за живое ее поход в театр. Он сидел за письменным столом, склонясь над книгами, и непрерывно вытирал носовым платком лоб и шею. В последнее время у него появилось странное недомогание — сев заниматься, он тут же начинал потеть. Так что потом, встав из-за стола, менял белье.
Зря она, должно быть, уговаривала его поступить на заочное отделение Берлинского университета. Она сразу поняла, что это ему не по плечу, а он по странному заблуждению воспринял это как пробу сил, как средство самоутверждения.
«Лишь бы энергии хватило».
Именно в этом Рут очень и очень сомневалась. Да и начать ему следовало раньше, не теперь, когда перед каждым встал вопрос о квалификации. Ей казалось, что он достиг того рубежа, за которым с него будут требовать больше, чем он в состоянии дать.
«Изучить можно все на свете, лишь бы энергии хватило».
Как бы все сложилось — столько лет спустя ответить на этот вопрос было невозможно, и все же он занимал Рут, пока она сидела на диване и наблюдала за Гербертом, — как бы все сложилось, если бы Герберта по окончании краткосрочных учительских курсов не назначили директором сельской школы, а послали на педагогический факультет изучать химию или физику вместо теперешней философии и эстетики, да и то заочно? Как бы все сложилось, если бы отец увез ее с собой в Западную Германию? Как бы все сложилось, если бы у Томаса много лет назад хватило храбрости признаться: «Я завалил выпускные экзамены, я обманул тебя». Как бы, как бы — бессмысленная игра в сослагательное наклонение.
«Изучить можно все на свете».
«А любовь? Ее тоже можно изучить?»
«Откуда ты взяла, что будешь счастливее? Ты ведь и со мной когда-то была счастлива».
«Да, пожалуй. Знаешь, о чем спросил меня Томас, когда мы с ним танцевали в день свадьбы? Ты счастлива? Я не ответила. И до сих пор он преследует меня своим вопросом».
«Ступай к Томасу. А я буду спрашивать тебя точно так же, как спрашивал он. Уверен, ты и мне не сможешь ответить. Да и найдется ли на земле человек, который смог бы ответить на этот вопрос не в поверхностном, а в самом глубоком понимании слова? Нас вечно увлекает недостигнутое, а порой мы опьяняемся сладкой ложью. И лишь в конце жизни человек может сказать, был ли он счастлив. Каждый брак ежедневно либо заключается, либо расторгается. Каждый новый брак когда-нибудь будет старым».
Ее удручало, что он не сказал ничего в этом роде, что он не устроил сцены. Тут на нее нашел хозяйственный стих, она принесла Герберту кофе, печенье.
— Уже поздно, ты спать не собираешься? — спросила она.
— Я не могу сейчас спать, — ответил он. — Я должен это добить.
Ее восхищала в Герберте его беспощадная борьба с самим собой. Никогда он себя не щадил, никогда не сдавался без боя. Ей захотелось сказать ему что-нибудь ласковое. Наклонясь, она прижалась щекой к его затылку.
У Берри не оставалось больше никаких сомнений: что-то не в порядке. В уравнение между ним, Ирес и Францем закралась ошибка. Конечно, он мог бы его решить, если бы нашел, чему равен икс. Что было у Франца с Ирес, когда они оба сбежали с уроков? Ирес потом выглядела очень смущенной и, когда он начал ее выспрашивать, не нашлась, что ответить.
«Ничего не было, просто я уговаривала его вернуться в школу».
«Четыре часа подряд?»
«Быстрей не получилось».
«Если он намерен встрять между тобой и мной…»
«Что тогда?»
Он и сам не знал, что тогда будет, знал только, что будет непременно. Пусть Франц не воображает, будто ему все дозволено. Сперва представление на уроке у Виссендорфа, а потом удар кинжалом в спину друга.
