Безумие, безумие. У них никогда не было семьи. Мать оплела их всех тонкой сетью религиозности: общая утренняя молитва, общая застольная молитва, общая вечерняя молитва. «Благослови свои дары и гостем нашим будь». Общий выход к воскресной обедне. У алтаря — Макс, служка, а они, остальные — свита при коронации, — предводительствуемые матерью, торжественно шествуют ко второй скамье церкви Св. Духа в Забже. Пять мест на второй скамье впереди были их неотъемлемым правом, и стоило это право пять марок в месяц. Герберт замыкал шествие, сгорая со стыда, не глядя ни налево, ни направо, не отрывая глаз от Томаса, их младшенького, в матроске. Он, Герберт, вот кто обязан был сказать: «Я больше туда не пойду», но так и не мог набраться храбрости и разорвать эту сеть. Дождался, пока ее разорвет война. Утешал себя примером отца, который тоже покорно участвовал во всем, лишь бы его оставили в покое. Который готов был пожертвовать чем угодно — только не субботним вечером, он сохранял вечер для себя, несмотря на воркотню жены, он возвращался домой за полночь, но уже в шесть утра покорно вставал, разбуженный ею; не дать ему выспаться — такова была ее месть. Он с истинной страстью пел псалмы. У него был коронный номер — «Te deum…»[7] Ах, как он это пел, великолепно пел, еще лучше, чем «Любить Марию».
— Мы начали копаться в прошлом, — сказал Герберт. — Я бы охотно подвел черту. Но раз ты настаиваешь, будь по-твоему.
Он умолк, чтобы Томас мог ответить. Но Томас молчал.
— Пять лет назад тебя уволили без предоставления другой должности. Виновным ты считаешь меня.
Томас закурил сигару. За серо-голубой завесой дыма он видел лицо брата, очень близко, как в тот вечер на исходе лета, тринадцать лет назад, в танцевальном зале, когда это же лицо, улыбающееся, уверенное в своем праве, прижалось к лицу Рут.
«Не лезь к девчонке, не то схлопочешь по физиономии».
«Томас, ты пьян».
Герберт поднес рюмку к губам и снова поставил ее на стоя, даже не пригубив.
— Ты проводил эксперименты, не обладая для этого достаточными знаниями. Это бы еще полбеды. Но какого дьявола ты снюхался с профессором Бекманом, от которого уже за сто шагов разило намерением смыться на Запад?
Неизбывная мечта о Рут до сих пор жила в нем. Он не мог выкинуть ее из головы. В чем же он упрекает Герберта, уж не в том ли, что она предпочла его? Одного нельзя отрицать: в тот вечер брат встал между ним и Рут, когда он, Томас, не смог оказать сопротивление, казался себе беспомощным и глупым и от неуверенности держался по отношению к Рут как малый ребенок, ибо брат затмевал его своим превосходством, да и на девушку производил глубокое впечатление.
— А Бекманова теория неравных способностей ведь с подковыркой. Ты обращал внимание на социальный состав в классах для особо одаренных детей? Всего-навсего двадцать процентов и рабочих и крестьянских семей.
Что он там мелет про Бекмана? Его, Томаса, никогда не интересовали теоретические выкладки профессора. Идея создать классы для особо одаренных детей принадлежала именно ему, Томасу. У него есть необходимая храбрость для экспериментов. Бекман сам к нему пришел, не он к Бекману. Просто им нужен был человек, на которого можно свалить вину, когда декан педагогического факультета драпанул на Запад. Ревизионизм в педагогике. Подрыв единой школы. И никто за него не вступился, Герберт — и тот не вступился. Пусть даже у него была для того тысяча причин, уважительных и неуважительных, он оставил родного брата на произвол судьбы, хотя отлично знал, что Томас затеял свой эксперимент с единственной целью — повысить уровень подготовки, чего так настоятельно требовали университеты, требовала промышленность, требовали все институции строящегося общества.
«Никому не дозволено уклоняться от риска».
«А кому дозволено наказывать за неудачу?»
«Все дело в границе».
«Где она, эта граница?»
Томас загасил сигарету в пепельнице.
— Не верю я в твою объективность, — сказал он.
Герберта охватил неудержимый гнев.
— Ты всегда любил изображать из себя великомученика, — сказал он. — Ты вечно ищешь терновый венец, а потом удивляешься, когда потечет кровь.
Надежда, радостное нетерпение уступили место разочарованию. Он устало глянул на Томаса, подозвал кельнера и расплатился.
— Иди куда хочешь, — сказал он. — Какое мне, собственно, до тебя дело. — И сам удивился своим словам, испугался своего равнодушия, ибо первый раз в жизни он сдался без боя. У него вдруг разом иссякли силы.
Не подав Томасу руки, он вышел из кафе.
Томас слонялся по улицам раскаленного города, миновал Русский бульвар, стараясь все время держаться в тени деревьев, дошел до Невского собора, позолоченные купола которого сверкали на солнце. Он вступил в портал, купил у входа несколько открыток с видами собора, сел в сторонке от алтаря на одну из прохладных каменных скамей, перед глазами — иконостас с работами русских мастеров.
«Иди куда хочешь».
