Его и забрали. В ту же ночь. Откуда им стало известно, что он здесь, он так и не узнал, он знал только, что отбивался, лягнул милиционера, кричал, ревел.
— Да вы спятили. Я хочу остаться. Хочу работать для вас, понимаете, для вас, у меня дедушка был поляк.
«Человеку свойственно кричать, когда с ним поступают несправедливо, но отнюдь не тогда, когда сам он поступает несправедливо».
Его звали Скупин. Старший школьный советник Скупин. Он часами бегал от двери к окну и от окна к двери, бегал, закрыв глаза, и читал проповеди. Вот как это было. В ту ночь Томаса забрали из квартиры и отвели в тюрьму на улице Хорста Весселя — улица наверняка носила уже другое имя, — заперли в одной камере со Скупином и стукнули на прощание, потому что он снова начал кричать. Едва они остались вдвоем, Скупин сказал:
«Человеку свойственно кричать, когда с ним поступают несправедливо, но отнюдь не тогда, когда сам он поступает несправедливо».
Скупин вовсе не к нему обращался, скорее уж поверял себе самому некое умозаключение и ответа он не ждал, а продолжал ходить от двери к окну и обратно, согнувшись, сложив руки за спиной, не воспринимая окружающего, ходить и побивать Ницше Кьеркегором, а бездуховность Розенберга — феноменологами. Ему, Томасу, все эти имена были тогда неизвестны. Лишь несколько лет спустя он вторично встретился с ними — уже в университете. В ночь, проведенную подле этого странного человека, он понял только, что есть в мире нечто недоступное покамест его восприятию. Успокоившись и сев на нары, он задал себе вопрос: справедливо или несправедливо заточение в этой камере? И удивился собственному признанию: он еще не может ответить на этот вопрос. Все само собой разумеющееся внезапно подпало под власть сомнения.
От Нижней рыночной Томас пошел по узкой и крутой улочке к Верхней рыночной площади и остановился перед длинным фасадом Городского совета, не зная, как ему быть — то ли сразу представиться инспектору по школам, то ли погодить до завтра. Сейчас, пожалуй, гораздо важнее позаботиться о ночлеге.
После долгих поисков в южной части города он отыскал маленькую комнату — четыре на два с половиной, Томас терпеть не мог жить в гостиницах. В Болгарии ему пришлось целый год провести в гостинице, и все это время его не покидало чувство, будто он живет в комнате без дверей. Портфель он положил на кровать. Простыня и пододеяльник наводили на мысль, будто ими уже пользовался, хотя и недолго, другой постоялец, после чего их не сменили, а лишь отутюжили. Он распахнул окна, снова вышел на улицу и поехал на вокзал за багажом. Во рту был сладковатый привкус, неизменная примета города, как и химические заводы. Но этот привкус вызывал у Томаса родственные чувства. Ощущение близости ко всему окружающему росло с каждой проведенной здесь минутой.
Включая зажигание, Рут поглядела на склоненное к ней лицо солдата-пограничника, равнодушное, не выражающее ни симпатии, ни неприязни.
— Помогай бог.
— Всего доброго.
Машина медленно проехала под красно-белым полосатым шлагбаумом, косо устремленным к заходящему солнцу.
«Вы покидаете Федеративную Республику Германии».
«Мы приветствуем вас на территории Германской Демократической Республики».
К полуночи она достигла окраины города. Еще издали она увидела белые огни и мерцание красных маяков. Халленбах, каменный мост через реку, разрушенный в войну, а теперь восстановленный. Слева — развалины замка, впереди — пустые мокрые улицы и на несколько секунд в свете прожекторов: «Посетите красивейший зоопарк в горах». Она на недозволенной скорости проехала мимо трамвая, обогнав его перед самой остановкой, на которой, правда, никого не было, свернула с Карл-Маркс-Аллее в улочку, ведущую к церкви Св. Петра — построенная в русском стиле, церковь грузно стояла на холме, притягивая к себе окрестные улицы.
Под фонарем перед их домом шофер-сосед опять поставил свой грузовик с пятиметровым прицепом; между ними существовало негласное соперничество: кто приедет раньше, тот ставит машину на свету.
В коридоре белела подсунутая под дверь записка. Она узнала мелкий угловатый почерк Ридмана, их заместителя директора, зажгла в передней свет и прочла записку, не сняв пыльника и шапочки.
Все начиналось снова. Все было на месте. Кроме Ридмана — тот уехал в дом отдыха в Козеров, перепоручив ей годовой отчет о работе школы и телефонные разговоры со школьной инспекцией, поскольку все сроки давно истекли. Она знала, что ее ждет.
«Школьный отдел отстает, потому что отстает средняя школа имени Гердера».
«Да, с тех пор как Неймюллер перестал быть директором, дела в школе не ладятся».
«Всего лишь год назад числилась образцовой школой, коллективом социалистического труда, а теперь…»
