Звонок. Неймюллер встал, перегнулся через стол, снял трубку.
Очень самоуверен, даже слишком, но располагает к себе, подумал Томас, разглядывая Неймюллера. Его охватило нетерпение, захотелось как можно скорей приступить к работе. Своего рода жажда приключений, страсть к неизведанному.
— К нам поступали жалобы, — сказал Неймюллер, снова сев возле Томаса. — Старая песня. При приеме учеников в старшую ступень. Некоторые родители непременно чувствуют себя обиженными и обойденными.
— Наполовину классовая борьба, — сказал Томас.
— Классовой борьбы наполовину не бывает, товарищ Марула.
Ни грана юмора, подумал Томас. Сразу начинает принципиальничать.
— Разногласия, или, если тебе угодно, классовая борьба, никоим образом не сглаживаются с упрочением нашего государства. Я берусь утверждать, что они усложняются, ибо теперь они не столь очевидны, как сразу после войны. Приведу пример.
Неймюллеру не откажешь в последовательности.
Связь между теорией и практикой. Первая мертва без второй, вторая слепа без первой. Один из основных принципов марксизма. Наставительный тон Неймюллера раздражал Томаса.
— В прошлом году два врача бежали на Запад. А знаешь ли ты, кому за это влетело? Мне. И знаешь почему? Я не принял их детей в высшую ступень спецшколы, поскольку у них балл успеваемости был от трех до трех целых и одной десятой. «Товарищ Неймюллер, ты когда-нибудь слышал о союзе между рабочим классом и интеллигенцией?» — «Но почему я должен отказать сыну рабочего, у которого балл три и семь десятых?» — «С чего ты взял, что ты должен ему отказать?» — «А план, а количество мест?» — «Не будь догматиком. В такой старой школе должно быть всех понемножку. Твое дело следить, чтобы набралось шестьдесят процентов учеников в потоках «А» и «Б». Между прочим, ты когда туда собираешься?»
Снова другой Неймюллер. Симпатичный.
— Сейчас же, — сказал Томас.
— Из-за этой жалобы мне нужно к бургомистру. Но я позвоню в школу и предупрежу их.
Когда Неймюллер сказал «Марула», Томас сперва подумал, что это относится к нему.
— А, товарищ Марула, — закричал Неймюллер в телефон, — Уже вернулись? Ну как, повидали? Нет? Отчет? Ладно, до завтрашнего вечера терпит.
Томас встал, подошел к столу, словно хотел перехватить трубку.
— Другой ветер, свежий, — продолжал Неймюллер, — самое время. Да, он сейчас у вас будет. Я же вам говорил, ваш деверь.
Сомнений не осталось: Рут работает в той же школе, а Герберт ни слова ему не сказал. Непонятно.
— Товарищ Марула покажет тебе школу, — сказал Неймюллер.
— Невестка с деверем заправляют школой?
— Нет, так мы не оставим. Она преподает там русский. Побывала в Западной Германии. Впрочем, ты и без меня это знаешь.
— Знаю.
Перед Неймюллером он делал вид, будто в курсе. Какое дело инспектору до его личной жизни? Неймюллер вправе требовать от него выполнения поставленных задач, больше ничего. У каждого человека должно остаться хоть какое-то личное достояние, хоть нечто, не подлежащее коллективизации.
— Ты разве не носишь партийный значок? — вскользь спросил Неймюллер. Он уже выпустил руку Томаса после прощального рукопожатия, уже наполовину отвернулся.
— Почему же, — ответил Томас, скорее смущенный, чем удивленный, — ношу.
— Я просто так спросил. Ну, желаю успеха.
Сообщение Неймюллера до такой степени застало Рут врасплох, что ей стоило больших трудов скрыть от инспектора свое удивление и испуг под тоном полной осведомленности.
— Кто у нас будет?
— Я же вам сказал: ваш деверь.
— Томас?
— Новый директор, не знали?
— Как же, как же, — ответила она, — как же.
— Вот и ладно.
Для Неймюллера все было так просто, что он мог кончить разговор словами: «Вот и ладно».
«Сейчас он будет у вас».
Почему Герберт ни слова ей не сказал? Он должен был это знать еще до поездки в Болгарию. И тогда она сказала бы ему… да, а что бы она сказала?
«Знаешь, Герберт, я и Томас…»
«Что ты и Томас?..»
«Назначь его директором в другую школу или переведи меня в другую».
«Так что там у вас с Томасом?»
«А что у нас должно быть? Просто мне неприятно».
В том-то и беда. Никогда она не осмелится сказать Герберту всю правду. Оставит его в заблуждении, будто речь идет только о ее незрелой девичьей любви к Томасу, а вовсе не о том, что случилось позднее и известно только двоим — ей да Томасу, а Герберту неизвестно.
Да, это похоже на Герберта. К тому, что она с Томасом будет работать в одной школе, он отнесся как к явлению вполне естественному, не счел даже нужным заранее предупредить ее. В этом и заключалось его превосходство над нею: он умел отделять личное от общественного. О чем еще могла свидетельствовать его тактичность, как не о том, что он — тут и сомневаться нечего — после всего, что было, или, вернее, несмотря на то, что было, вызвал Томаса и сделал первый шаг к примирению. Томас так никогда не смог бы. Зато он смог приехать сюда, хотя и знал, должен был узнать от Герберта, что вот уже два года она работает в этой школе.
