Рут повесила пыльник на плечики, увидела в зеркале глубокие тени под глазами. Ей хотелось ни о чем не думать — ни об отце, ни о школе, ни о той стороне, ни об этой, — но мысли не оставляли ее. У нее был слишком эмоциональный склад характера. Она это знала. И ошибка заключалась в недостаточном умении трезво судить о людях и явлениях.
«Видишь ли, Рут, людей надо принимать такими, как они есть. Если правильно проанализировать обстоятельства, можно весьма точно предсказать поведение тех или иных людей. Не надо вкладывать в людей слишком много собственных чаяний и надежд, непременно разочаруешься».
Эти слова отца она не забыла. Отец обладал теми свойствами, которые делают человека истинно великим; в нем сильные чувства уживались с превосходством разума. Первое не противоречило второму. Она уже не раз задавалась вопросом, что сталось бы с ней, если бы тогда, сразу после войны, она выполнила его желание и поселилась вместе с ним в Рурской области. Но тогда он еще был для нее чужим человеком, больным и уродливым. Она ничего не испытывала к нему, кроме сострадания. И лишь когда они в людской толчее стояли на перроне — он, боязливый, смущенный, не решался поцеловать ее на прощание, только взял ее руку и прижал к своему исхудалому лицу: «Может, ты и права, что остаешься здесь. Кто знает, как оно все обернется после войны», — она впервые захотела потереться щекой о его щеку, робко, торопливо. И он так обрадовался, все глядел, глядел на нее из окна вагона, но рукой не махал. А она, уже когда поезд скрылся из виду, вдруг начала махать, расплакалась. Возникновение отца из небытия не упростило ее жизнь. Ее детский ум отказывался понять, как это вдруг возвращается человек, объявленный умершим. Необычность происходящего было легче постичь, если наделить отца той же необычностью. Семнадцати лет она начала восхищаться своим отцом, обожать его. Отца у нее никогда не было — было только воспоминание или надуманный образ, который он не хотел принимать.
«Не надо вкладывать в людей слишком много собственных чаяний и надежд».
У нее разболелась голова. Записка белела на столике в передней.
«Срочно сдай отчет в школьную инспекцию. Неймюллер рвет и мечет. С приветом. Ридман».
В сущности, она была даже рада, что уже завтра утром будни снова захватят ее.
Томас услышал щелканье замка, толкнул дверь и увидел в нескольких шагах от себя проплывающую мимо кабину лифта.
Вот так же он стоял четырнадцать лет назад, снежной зимой сорок шестого года. На нем была солдатская шинель со споротыми погонами, поблескивающие металлические пуговицы мать тоже срезала перед его отъездом из Забже и вместо них пришила плоские коричневые, вполне штатские.
Ничто не повторяется. Нельзя дважды войти в одну и ту же кабину лифта. Просто выглядит все до удивления похожим. Всякий раз именно Герберт загонял его в это здание, и всякий раз он вел себя одинаково: сперва отбрыкивался, потом уступал.
«Как только тебя выпустят, приезжай сюда. Мы могли бы вместе поступить на курсы подготовки «новых учителей». Через восемь месяцев нам дадут класс. Просто невероятно. Словом, приложи все усилия, чтобы тебя выпустили как можно скорей».
Мать сумела переправить ему это письмо через польского забойщика, у которого он работал откатчиком.
А часовой, уж так и быть, посмотрел на это сквозь пальцы. Раздача писем производилась только по воскресеньям.
Он — и вдруг учитель! Острит братец. Со смехом показывал Томас в бараке письмо Герберта — именно как остроту — и был потрясен, когда некоторые восприняли это всерьез.
«Ну, старик, и пофартило же тебе».
«Почему пофартило? Когда тебя выпустят, ты можешь делать то же самое».
«Вот я и говорю: пофартило».
Тут только они расхохотались. Непонятно почему, но все они ржали, будто услышали бог весть какую остроту.
Может, ему и не удалось бы так скоро вырваться из этой шахты, если бы мать не выбрала гражданство. Да, она сделала это ради него, потому что отец умер. Томас его больше ни разу не видел, хотя их разделяло всего несколько улиц.
«Мама, я возьму тебя к себе через месяц или два».
«Нет, нет, Томашек, поезжай к Герберту».
«Мама, все переменится, время такое, понимаешь, все наладится, ты приедешь к нам».
«Я останусь с отцом. Ему здесь так одиноко. Поезжай».
Тогда комната школьного инспектора была на втором этаже. Он точно помнит, как выпрыгнул из лифта вот на этом этаже, мимо которого он сейчас проезжает, выпрыгнул на стертые доски коридора, перед бюстом Сталина, и потом свернул налево. Советника звали не то Кеттериц, не то Кекериц. Или как-то похоже.
