Ему вообще незачем было сюда возвращаться. Ей даже подумалось, что он затем только и приехал, чтобы унизить Герберта. При этой мысли все ее чувства возмутились. Если он явился торжествовать победу, торжеству не бывать. Она уже не та восемнадцатилетняя школьница, которая не знала толком, кто из обоих братьев ей люб, она и не та Рут, слабостью которой сумел воспользоваться Томас, чтобы обмануть Герберта. У нее хватит сил — такой сильной считала себя Рут — заставить Томаса уйти, а там уж его дело, как он объяснит свое поведение. Инспектору и Герберту. Их жизни не должны вторично соприкоснуться.
Она решила больше не отвлекаться и сосредоточить свои мысли на работе. Надо преодолеть растерянность, взять себя в руки. «Узнаю свою Рут, — сказал бы отец, — все-то у ней вперемешку, личное, общественное…» Но почему он всю жизнь оставлял ее одну, а теперь требует, чтобы она аккуратненько распределяла все по категориям и раскладывала по полочкам: эта для личного, эта для общественного, эта для лично-общественного, эта для общественно-личного.
— Фрейлейн Брейтшлегель, — окликнула она секретаршу через окошечко, связывавшее кабинет директора и приемную, — фрейлейн Брейтшлегель, пожалуйста, перепечатайте еще раз эти две страницы с исправлениями, — и протянула бумаги.
Школе не удалось достичь намеченных показателей. Средний балл стал не выше, а ниже. Неймюллер, еще будучи директором, предусматривал ежегодное повышение в ноль целых четыре десятых. А что он задумывал, того и достигал. Зато Ридмана коллеги могут обвести вокруг пальца. Ну а Томаса? И опять она думает о нем и ничего не может с собой поделать.
Незачем ей было тогда со злости на Герберта бежать к Томасу.
«Скажи, Герберт, разве так уж необходимо было увольнять Томаса?»
«Потому, как он вел себя, — необходимо».
«Вы сами его к этому вынудили».
«А он надумал изображать великомученика. И какая муха его укусила? Нет чтобы отмежеваться от Бекмана, он еще начинает его поддерживать, отстаивает его реакционно-буржуазную теорию неодинаковой одаренности. И это в присутствии всех учителей города».
«Но ты-то его знаешь».
«Я уже в этом далеко не уверен».
«Понимаешь, Герберт, иногда мне кажется, что у тебя не принципы существуют ради людей, а люди — ради твоих принципов».
Просто не укладывалось в голове, что один брат может быть так суров и непримирим по отношению к другому, может полностью отречься от личных чувств. Ей всегда хотелось иметь братьев или сестер, настоящую семью, она завидовала девочкам в институте, тем, у кого были братья или сестры. А тут Герберт взял да и отправил Томаса на строительство.
Но в то осеннее утро, холодное и сырое, ей не следовало ездить к Томасу, не следовало ждать в его маленькой комнате и глядеть, как бегут по стеклу дождевые струи, ждать, может, час, может, два, дрожать от холода и ждать, словно в ее силах что-то исправить.
«Ты откуда взялась?»
«Как дела, Томас?»
«Роскошно. Разве сама не видишь?»
Он швырнул в угол тяжелые башмаки, перепачканные глиной.
«Мы живем в стране неограниченных возможностей. Из чернорабочих — в директора, из директоров — в чернорабочие. За день».
Он рассмеялся. Нагло рассмеялся. Швырнул промокшую куртку в угол, к башмакам, и рубаху — туда же.
«Да, ты знала, на какую лошадь ставить».
После такого оскорбления ей оставалось только уйти.
«А может, и нет, откуда ты взял?»
Что побудило ее так ответить? Своим ответом она дала ему право поступить с ней так, как он и поступил. Со злости — так ей показалось. И она ничего — позволила швырнуть себя на кровать, он причинял ей боль, он исступленно, словно из ненависти, целовал ее.
Она никогда не считала себя способной на такой поступок.
В ту минуту полной растерянности она никого не любила — ни Герберта, ни Томаса.
«Не надо вкладывать в людей слишком много собственных чаяний и надежд».
В этом совете отца была не вся правда, только половина правды.
Можно перевернуть, тоже получится убедительно: «Вкладывай в человека собственные чаяния хотя бы для его же развития».
— Обществоведение — четыре целых одна десятая? — спросила секретарша, возникшая в приподнятом окошечке.
— Да, четыре и одна.
Окошечко захлопнулось. Машинка — «Олимпия», выпуск тридцать восьмого года — застрекотала, каретка вперед, каретка назад.
Средний балл по обществоведению удивил даже секретаршу, подумала Рут. Между математикой и обществоведением разница больше, чем в одну целую. Хенике думает только о своем предмете, а Виссендорф завышает отметки по обществоведению. Томасу придется обоих прибрать к рукам, если он хочет чего-то добиться. Но она скажет: здесь тебе оставаться нельзя. Либо ты уйдешь, либо я.
