Безумная мысль вдруг возникла у нее: а что, если Герберт все знает, знает от того же Томаса и, несмотря на это или, вернее, именно поэтому, так подстроил, чтобы испытать ее или испытать свой принцип — от проблем и решений нельзя спастись бегством; мы преодолеваем трудности, лишь идя им навстречу. Нет, он на это не способен. Тот, кто на это способен, уже не человек. У нее нет оснований приписывать Герберту подобные намерения, он поступил так по неведению. И однако она была бы не прочь выяснить, как он поступил бы, знай он все, что произошло.
Откинулось окошко, секретарша протянула Рут перепечатанные страницы.
— Теперь хорошо?
— Да, — сказала Рут и положила страницы на стол, даже не взглянув. — Теперь хорошо.
Спускаясь в лифте, Томас хохотал, схватил себя за голову обеими руками и хохотал. Какой ералаш получился — и смешно до чертиков. В кабинете у Неймюллера он думал, что откажется, не возьмет школу, не сумеет вести себя так, будто ничего не было: «Здравствуй, Рут, а вот и я» или: «Извини, пожалуйста, я не знал. Как-никак школа известная, имени Гердера, интересная школа, стоит попробовать». Это ж надо, такая ловушка. Но потом уже, идя коридором верхнего этажа — от кабинета Неймюллера к лифту, — он переменил намерение. Почему, собственно? А почему, собственно, нет? В дураках-то оказался не он, а Герберт. Эта мысль тоже не задержалась. Он понял, что рассуждает, как подлец. Всего бы порядочней — пойти к Герберту и сказать:
«Знаешь, Герберт, я и Рут…»
«Что ты и Рут?..»
Да, так было бы всего порядочней. Но разумнее ли, вот вопрос. Кому от этого станет лучше? Правда только во имя правды — это бессмыслица, это моральное самобичевание.
Когда кабина лифта проходила уровень второго этажа, он снова вспомнил Рёкница, этого смешного чудака. В жизни своей Томас не встречал человека, к которому он испытывал бы такое доверие. Ах, если бы этот тощий кривобокий инспектор по-прежнему сидел в своем кабинете, где другому уже некуда было присесть, потому что даже на стульях громоздились бумаги, и разобраться в них не мог никто, кроме самого хозяина.
«Если вам нужна только правда…»
«Как мне быть, Рёкниц? Другими словами, мне не нужна правда вообще, мне нужна конкретная правда, применимая к данному конкретному случаю».
Томас пересек узкую улочку перед ратушей, прошел мимо стоянки до газетного киоска перед универсальным магазином, увидел на первой странице окружной газеты портрет Карла Вестфаля, остановился и купил этот номер.
«Незаконный арест».
«Свободу Карлу Вестфалю!»
Портрет наверняка переснимали с какой-нибудь старой фотографии, Вестфаль так выглядел десять лет назад, когда они познакомились и обменялись несколькими словами на свадьбе у Герберта и Рут. Сперва Томас вообще не хотел идти и пошел только ради Макса, выразившего желание увидеть на свадьбе всю родню. Да и то Анна в последнюю минуту отказалась. Вот на этой-то свадьбе Герберт и познакомил его с отцом Рут. Ему сразу бросилось в глаза, какой у Вестфаля странный цвет лица. Будто у человека желтуха. Вдобавок не то глаза слишком запали, не то скулы слишком выступают. Волосы густые, коротко подстриженные, седые. Очевидно, у Вестфаля что-то было не в порядке с печенью или с почками. Ел он мало, пить вообще не пил, но курил много. Это Томас хорошо запомнил. Когда они стояли рядом, Вестфаль вдруг обернулся, поискал глазами Рут, увидел, что дочь танцует, и сказала «Дайте мне сигарету, пока она не смотрит». — «Вам нельзя курить?» Вестфаль только плечами пожал, мол, стоит ли говорить о таких пустяках. Они простояли рядом ровно столько, сколько нужно, чтобы выкурить сигарету. Из рассказов Рут об отце Томас составил себе совсем другой образ. А этот, стоящий подле него человек, и курит-то украдкой, за спиной у дочери. Вот, значит, он каков, великий Вестфаль, успел подумать Томас с насмешкой.
В свое время он ревновал Рут к отцу, в ту пору, когда считал, будто Рут не имеет права любить кого-нибудь еще, кроме него, Томаса. Он потому и не мог удержаться от своей дурацкой реплики, что принимал чувства Рут к отцу за неумеренное девичье обожание.
«Ты о нем так говоришь, словно перед ним надо стоять на коленях».
Она не ответила, она вообще не реагировала на его слова. Или ему так показалось? Но он еще пуще раззадорился.
«Как перед святым».
Только тут она ответила — вынула свою руку из его руки и сказала смущенно, почти робко:
«Зачем ты это говоришь?»
