И по сей день, спустя много лет, он все еще стыдился сказанных тогда слов не столько перед Рут, сколько перед Вестфалем. Теперь, при взгляде на портрет Вестфаля, собственная жизнь по сравнению с жизнью этого человека показалась ему жалкой, ничтожной и непомерно раздутой собственными усилиями. Его проблемы и проблемы, занимающие Вестфаля, просто несоизмеримы. Здесь тоже одна из причин, почему он потерял Рут. Она превосходила его, просто по-человечески превосходила, даже в своих заблуждениях. Тот раз, когда он в приливе отчаяния, и злости, и надежд овладел ею, ему казалось, что теперь она принадлежит только ему, что теперь они оба начнут все сначала, он ждал позднего, но отнюдь не запоздалого признания Рут: «Я совершила ошибку, выйдя за Герберта». Но вместо этого она сказала, когда он начал ходить за ней по пятам, подстерегать ее на улице: «Я хочу, Томас, чтобы ты меня правильно понял. Я не жалею, что пришла к тебе. Я не раскаиваюсь в том, что была, но прийти еще раз я не смогу».
Рут всегда оставалась для него загадкой.
У рынка Томас сел на семерку и поехал к северу, туда, где школа имени Гердера. Пусть решает Рут. Если она потребует, он пойдет к Неймюллеру и подаст в отставку, еще не приступив к работе. Это представлялось ему выходом, достойным и приличным.
Без стука — в школе он вообще открывал без стука все двери — швейцар приоткрыл дверь директорского кабинета, сунул в щель лысую голову и доложил:
— Там по коридору слоняется какой-то тип…
— Спросите, чего ему надо.
— Может, сюда привести?
— Нет. — Рут вдруг передумала. — Я сама выйду.
Встретить Томаса — а это, без сомнения, он — она должна сама. Теперь, когда дело зашло так далеко, к ней вернулось спокойствие. В жизни встречаются проблемы и посерьезнее. Для отца сейчас решается вопрос жизни и смерти, а она сочиняет младенческие альтернативы: либо Томас не принимает школу, либо я подаю заявление об уходе. Если каждый вздумает так себя вести, получится бесконечное хождение вместо работы. Впрочем, даже хорошо, что Томас пришел. В его присутствии, как ей думалось, она скорее сумеет добиться внутреннего отстранения. Через некоторое время между ней и Томасом не останется ничего невысказанного, между ней и Гербертом — тоже.
Рут привела в порядок папки на письменном столе, взяла перепечатанные листки, выровняла стопку, постучав длинной стороной о настольное стекло, ровненько уложила ее поверх папок, страничка к страничке, и все это — с нарочитой медлительностью, словно надеялась обрести благодаря внешнему порядку внутреннее спокойствие. Потом она поднялась на второй этаж.
Сворачивая с лестничной площадки в коридор, она увидела Томаса возле окна и пошла к нему, ускорив шаги — теперь и он ее заметил — и силясь изобразить приветливо-равнодушную улыбку.
«Здравия желаю, господин рыцарь!»
«Жил-был однажды глупый, безумный рыцарь, жил-жил и умер. Ты, Рут, тоже умерла, только ты покамест не знаешь об этом».
«И каждый сорванный цветок она слезами поливала… Может, ты и есть тот самый путник, да только я не жена садовника, понимаешь, Томас?»
— Здравствуйте, уважаемый коллега, — сказал Томас.
Остроумием здесь и не пахнет, подумала Рут, зато ей он облегчил задачу. Одной этой фразой он развел поезда в нужных направлениях: двое коллег. Связанных общим профсоюзом. В нем и всегда-то была склонность к упрощению.
— Здравствуй, Томас.
Только тут она заметила, что швейцар последовал за ней, и, обернувшись к нему, представила:
— Коллега Дурман, это наш новый директор.
— Чего ж он сразу не сказал?
На это Томас, протягивая руку Дурману и панибратски хлопая его по плечу:
— Ничего, все уладим. — Он повторил эти слова еще раз, и Рут почувствовала, что он вовсе не так уверен в себе, как старается выглядеть.
— Кабинет директора внизу, — сказала она.
Они шли рядом — Томас сперва шел справа, потом перебежал на левую сторону короткими, торопливыми шагами, отстал, пропустил ее вперед, потом снова догнал. До сих пор в нем сохранилось что-то беспомощное, нескладное — как и много лет назад. Порой он поистине трогательно старался соблюсти все правила хорошего тона, порой становился просто грубым.
«Не лезь к девчонке, не то схлопочешь по физиономии».
На учительском выпускном балу Томас слишком много выпил. Она больше танцевала с Гербертом, чем с Томасом, хотя привел ее Томас. А когда объявили белый вальс, она из детского упрямства опять пригласила Герберта.
«Ты просто пьян, Томас».
