Больше Герберт ничего не сказал, он рассмеялся, удержал Рут и продолжал танцевать. Конечно, Томасу не следовало сдаваться без боя, уходить через зал, налетая на танцующие и поющие пары, да еще вдобавок споткнувшись о порог. Он мог бы заорать во всю глотку, смазать Герберта по физиономии, устроить скандал, пока не выведут из зала, выставить себя на посмешище, да, на посмешище. И Рут, конечно, разозлилась бы, но с другой стороны, такое поведение покорило бы ее. А так Томас остался в ее глазах слабаком, трусом, не решающимся даже сказать правду. Ибо только от Герберта она узнала, что Томас завалил выпускной экзамен. И тогда поняла, почему Томас вдруг расхотел идти на бал, хотя она вот уже несколько недель ни о чем другом говорить не могла. Но и после бала еще можно было все переиграть. Она ждала, что он придет к ней, но он не пришел. Своим непонятным упрямством, своей ложной гордостью он сам толкнул ее в объятия Герберта.
— Ты когда приехал? — спросила Рут.
— Вчера. Герберт уладил в министерстве все вопросы, связанные с моим назначением.
А, значит, Герберт и впрямь приложил тут руку, она не ошиблась.
— Ты не хотел больше работать в Болгарии?
— Я обнаружил в себе весьма консервативную черту: меня тянет на родину.
Все та же ироническая манера, которой он прикрывается словно щитом, как и тогда, перед самым отъездом в Болгарию.
«Почему тебе вдруг приспичило уехать за границу?»
«Я уже имел пять разговоров в отделе кадров, чтобы только получить разрешение. Неужели нельзя обойтись без шестого?»
Рут пропустила Томаса вперед, представила его секретарше.
— Фрейлейн Мейснер — наш новый директор.
Она нарочно не назвала его имени.
Томас прошел в кабинет следом за ней, но в дверях еще раз оглянулся на секретаршу. Вернул улыбку, которой та его проводила.
Рут заметила это и спросила, притворив дверь:
— Понравилась?
— Ты спрашиваешь меня как мужчину или как директора?
Рут смутилась. Сама не зная почему.
— Школьная реликвия, — сказала она, — культурное наследие прошлого, — и указала на кресло за письменным столом. Высокие, в завитушках подлокотники, потертая кожа на сиденье и на спинке никак не гармонировали с приветливым и светлым дубом стола.
— Прошу, — сказала она, выдвинув кресло и приглашая Томаса сесть.
Только теперь Томас пристально взглянул на Рут. В ее лице мешалось нетерпение, насмешка, неприязнь.
«За чем же дело стало? Прошу».
То же лицо, пухлые губы, легкие морщинки на переносице, голова слегка наклонена в его сторону, как тогда.
«За чем же дело стало?»
День лирически клонился к вечеру. Они сидели в Клаусбергском парке, над рекой, Рут только что сдала выпускной экзамен по истории, а он разглядывал — и, надо признать, весьма бесцеремонно разглядывал, пожалуй, она так это и воспринимала, — ее глаза, чуть раскосые, потом наконец набрался храбрости и сказал, задыхаясь от волнения:
«Какие у тебя глаза, Рут, так и хочется их поцеловать».
«За чем же дело стало?»
— Какой-то шутник, — сказала Рут, вновь задвигая кресло, поскольку Томас явно не выказал желания сесть, — написал на спинке: «Директора приходят и уходят, а кресло остается».
Вот сейчас и надо бы сказать:
«Рут! Я пойду к Неймюллеру, я не останусь у вас директором, раз ты этого не хочешь, найдется для меня какое-нибудь место».
Но он ничего не сказал. Он чувствовал, до чего сроднился за эти несколько дней с мыслью снова получить под начало школу. С той минуты, когда он в Софии позвонил и сказал, что согласен, все его помыслы сосредоточились на будущей работе. В нем как бы заново родилась вера в себя. Он шел по улицам Софии, ехал в аэропорт, а сам думал о том, что он станет делать в своей школе и чего не станет. Он строил планы, он ощущал себя Прометеем. Прикажете все бросить? «Иди куда хочешь». Нет, он вдруг перестал понимать, зачем ему уходить. Прошлое осталось в прошлом. А если что и дожило до нынешнего дня, у него хватит сил справиться. Не беспокойся, Рут, я больше не собираюсь ходить за тобой по пятам.
— Вот годовой отчет, — сказала Рут, — если это тебя интересует.
— Разумеется, — сказал он, — конечно, интересует, — и схватил бумаги с поспешностью, которая не укрылась от Рут. Потом он сел на один из четырех стульев, обитых красным плюшем и расставленных вокруг стола посреди комнаты, читал, не понимая ни слова, и задавал попутно вопросы, на которые и сам мог бы ответить.
— В школе есть третий поток, «В»?
— Есть.
— Неймюллера от вас забрали год назад?
— Да.
Его смущала односложность ее ответов. Казалось, она не принимает его всерьез, насмехается. «За чем же дело стало?»
— Я должен, — сказал он, все быстрей и быстрей перелистывая страницы отчета, а затем вдруг положил его на стол, так и не перелистав до конца, — мне надо, — он перестроил начало предложения, — еще кое-чем заняться.
Он ждал, что она спросит, чем же это ему надо заняться, или по крайней мере спросит, где он живет. Но она позволила ему уйти как человеку, который нисколько для нее не интересен — так ему, во всяком случае, показалось — и которого разве что провожают до лестницы.
