Последнее время Герберт стал болезненно реагировать на всякие новшества. И если раньше мысль о создании потока «К» еще как-то ему улыбалась, то теперь в сочетании со спецклассами она вызвала у него откровенное недоверие.
— Какие еще сдецклассы? — повторил он.
Предубеждение угадывалось уже в самом тоне вопроса. Томас понял, что напрасно пришел сюда. У Герберта малоподвижное мышление, он не умеет разграничивать одно от другого, валит все в один котел.
— А я-то думал, история с Бекманом тебя хоть чему-нибудь научила.
— Так оно и есть.
— Тогда в чем дело?
Томас вдруг сам усомнился в правильности своих намерений и планов. Радостное возбуждение, приведшее его сюда, улетучилось от разговора с Гербертом.
— Может, ты и прав.
И Герберт, желая на прощание хоть как-то подбодрить брата, спросил:
— А как вообще идут дела в школе?
— Хорошо, — ответил Томас и встал.
— У меня в печенке сидит это выступление перед медиками, — сказал Герберт. — Ты знаешь, какой они колючий народ.
Он проводил Томаса до приемной.
Когда Томас ушел, секретарша сказала:
— Я не знала, как мне следует поступить.
— Все правильно, — ответил Герберт, вновь сел за свой стол, взял исписанный лист бумаги, перечитал его вплоть до той фразы, которую уже правил один раз, нашел, что и теперь она не удалась, так как противоречие века нельзя назвать ни ошеломляющим, ни исключительным, и вообще вычеркнул всю фразу.
Вот уже неделю Франц таскал с собой письмо матери, чтобы при удобном случае с кем-нибудь поговорить о нем. Но именно это окончательное свидетельство доверия он не мог дать никому, даже дяде Томасу.
«Бог в помощь, дорогой мой мальчик. Как долго ты еще намерен терзать меня? Мне страшно подумать, что ты находишься там. Я не могу это выдержать, я молю бога охранить тебя. Времена настали очень смутные. Ганс говорит, что может быть война из-за Берлина, и это увеличивает мой страх, стоит мне подумать, что ты должен во всем этом участвовать, а главное, ради чего? Умоляю тебя, вернись. Ни одна душа не знает, где ты находишься, кроме Берто, а Берто никому ничего не скажет. Я всем говорю, что ты занимаешься в колледже, что тебя устроил дядя Макс. Словом, бояться тебе нечего. Письма и впредь адресуй на почтовый ящик.
Бог храни тебя там, мой дорогой мальчик. За какие грехи я так мучаюсь…»
Что-то в этом письме его тревожило, усиливало недавно возникшее беспокойство. До сих пор его не особенно занимали политические события. Дома никто к нему с этим не приставал, только доктор Штойбнер действовал на нервы своими абстрактными речениями типа: «Всякий тоталитарный режим априори исключает демократию», — а здесь он оборонялся как мог, потому что ему казалось, будто его пичкают политикой и пытаются научить уму-разуму.
Франц открыл дверь лингафонного кабинета, где работала Рут.
— Тебе помочь? — спросил он.
Он не называл ее тетей, умышленно избегая этого обращения.
— Да, — ответила Рут, — мне надо разрезать пленку.
В последнее время Франц часто заходил к ней. Она уже привыкла к этому и огорчалась, когда он не приходил. Франц заменил ей и брата и сына. Когда он неожиданно, как снег на голову, объявился из Лоенхагена, она вдруг поняла, чего ей не хватало в детстве, и с болью душевной осознала, о чем тоскует в замужестве и чего будет лишена всю жизнь.
Он всякий раз придвигал стул к столу, на котором стоял магнитофон, садился рядом с ней и глядел, как она работает. Он мог целый час просидеть так, не проронив ни слова. А Рут приучилась ждать. Потому что однажды она уже совершила ошибку, когда Франц несколько недель жил у них с Гербертом. Любовь к Францу и заботливость побудили ее сразу же пристать к мальчику с расспросами, чем она и оттолкнула его от себя.
«Я не люблю, когда меня выспрашивают».
В тот раз она не сумела найти подход к нему.
— Как ты думаешь, война будет?
Вопрос прозвучал так неожиданно, без всякой связи, что она не сразу нашлась. Голова у нее была забита грамматическими упражнениями для девятого класса, которые она прокручивала на магнитофоне. Таких прямых вопросов он ей ни разу не задавал. И еще ни разу не вынуждал ее к прямому ответу: да или нет.
Она не выключила аппарат, когда отвечала, она только уменьшила громкость.
