Макс так и не мог отделаться от мысли об этом письме. Его первым побуждением было: поехать в Халленбах и увезти оттуда Франца.
Как он может гарантировать мальчику жизнь без страха?
Макс ехал той же дорогой, что и семь месяцев назад вместе с Францем в «мерседесе»: дорога на Нусдорф, справа выглядывает озеро, оно то далеко, то близко, а порой прячется за холмом.
С тех пор как они последний раз были здесь с Францем, он больше сюда не приезжал, хотя фон Халлер настойчиво приглашал его в свой загородный дом.
«Человеку, подобно вам, склонному к размышлениям, господин профессор, потребно время от времени полное одиночество. Сам-то я здесь и недели не выдерживаю».
Фон Халлер наведывался к нему все чаще и чаще, вел себя почти назойливо. Максу это было неприятно, иногда ему казалось, что Франц ушел отчасти по вине Халлера, хотя никаких отношений между обоими как будто не существовало. Макс, вероятно, был несправедлив к фон Халлеру, за дружелюбие и предупредительность платил откровенным нерасположением. Но он так и не сумел докопаться до истины, случайно или нет Халлер заявился к нему вскоре после побега Вестфаля, делая вид, будто пришел лишь за тем, чтобы отвести душу в разговоре с известным теоретиком, спросить попутно, не желает ли сей последний написать для его газеты статью о нападках теологов-консерваторов на теологов-экзистенциалистов. Тогда Макс подковырнул газетчика, полюбопытствовав, почему тот перестал участвовать в «Беседах по пятницам», куда одно время хаживал вместе с Вестфалем.
Произнесенное вслух имя Вестфаля вызвало у обоих легкое замешательство. Чего ради, спрашивал себя Макс, чего ради этот фон Халлер зачастил к тебе? Вне всякого сомнения, за безобидной болтовней Халлера что-то скрывается. И почему именно сейчас, когда Вестфаль бежал из тюрьмы, он напоминает тебе о том, Что не кто иной, как Вестфаль и ввел тебя в это изысканное общество, увлекающееся непринужденной игрой ума, в общество, где всякое несогласие считалось самой привлекательной, самой важной добродетелью. В общество, где от тебя ждали лишь несогласия, лишь опровержений, а согласие считалось признаком умственной несостоятельности. Макс сразу распознал всю бессмысленность этого клуба, где расплачивались не капиталами, а сентенциями, и только удивлялся, как может Вестфаль, добро бы кто другой, а то именно Вестфаль, участвовать в подобной чепухе.
Уходя, главный редактор предложил Максу свой дом на озере.
«Можете приезжать туда в любое время, когда вам угодно и на сколько угодно».
«А условия?»
«Никаких».
Выглядело почти как подарок, а с чего это вдруг — непонятно. Но тогда Макса меньше занимали мотивы поведения Халлера. Анна как раз привезла к нему Франца. Прихоть главного редактора — он счел это именно прихотью, — хоть и неожиданная, пришлась очень кстати. Уже на другой день они с Францем отправились на озеро, не ведая, что он станет для них днем разлуки.
Солнце стояло над озером, и лучи его преломлялись в чуть взлохмаченной поверхности воды, слепя глаза. Макс слез с велосипеда. Как раз на этом месте он остановил тогда машину, они вышли и отдались созерцанию виноградников, озера и далеко за озером — альпийских вершин, чьи глетчеры ограничивали горизонт.
«Что за горами?»
«Италия или Франция, как смотреть».
«А дальше?»
«Атлантический океан, Средиземное море».
«А дальше?»
Лишь тогда он понял, о чем, собственно, спрашивает мальчик. Оба надолго умолкли.
От него зависело удержать Франца. И теперь он вновь приехал на то место, откуда их жизни пошли в разные стороны. Ему казалось, что именно здесь он сможет постичь, как следует держаться по отношению к мальчику.
«Тогда мой ответ на твой вопрос был продиктован страхом перед необходимостью решать. Моя терпимость, мои разглагольствования о духовной широте христианства были не чем иным, как сомнением и неуверенностью. Пойми, Франц, меня разъедают сомнения, вот почему я прячусь за высокими словами, за цитатами из Ветхого завета и Посланиями апостолов. Интеллект стал для меня проклятием, я мечтал бы обрести наивность и совершать поступки, руководствуясь незамутненным чувством».
