Политрук Ипполит Калина стоял на краю поля, где шла битва с танками-крестоносцами. Многие, многие ополченцы полегли героями в первый же ратный день. Черное воронье уже кружило с ликованием в дымовом поднебесье, предвкушая в сладость испить человеческой крови. Они лежали русскими богатырями, запекшись в огне и крови, святые и непокорные, а теперь бессмертные, раз отдали Отечеству все, что могли, и даже самое ценное. Они ушли в вечную ночь. Им больше не надо думать о жизни и смерти. Объясняться в любви девушке, водить коней в ночное, разжигать костры на берегу озера. Смотреть на луну, слушать, как поют звезды, как шепчутся влюбленные березы… Все оставили людям, живым. И самый прекрасный мир во Вселенной с синим напевом звезд, золотистым солнцем, дивно-белоснежными яблоневыми садами. Лунным свечением на озере, с лугами, где летают красавцы пчелы, с удивительно нежным подснежником на лесной проталине, с чарующими журавлями в небе, с мятежным ледоходом на реке, и скорбные раздумья о вечном одиночестве человека, о конечности его жизни, его крестного пути, о печальной правде его умирания.
Оставили Ипполиту Калине Александру Башкину, Николаю Копылову, Гавриле Воронцову.
Все оставили им.
И священное поле битвы.
Завоеватели тоже полегли на поле битвы. Им тоже было скорбно вставать необозримыми крестами на
Зачем же пришли на Русь?
Умереть? И только? С таким смыслом отправляясь на Русь на воинственной колеснице бога войны Ареса?
И как вошли в симфонию смерти? С молитвенною верою в свою правду? Или с проклятьями?
Но к кому?
К себе? К вождю третьего рейха Адольфу Гитлеру, кто пожелал стать властелином мира?
Одна грусть смотреть, как во все необозримое пространство лежат на роковом поле битвы ─ убитые, убитые, как спят святым сном, и богатыри-руссы, и воинственные потомки короля Германии Германариха. Еще вчера они видели солнце и звездное небо. Теперь ушли в ночь, вечную, безвозвратную. Так и не узнали, зачем? И в пламени горят на поле-побоище подбитые танки. Горят, как большие поминальные свечи им, завоевателям!
Им теперь кто лежит у разрушенной колесницы бога войны Ареса, очень-очень нужны молитва покаяния и искупления, плач женщины в траурной вуали.
Но то уже будет у Бога.
Пришло утро, жаркое, июльское. Немцы выжидали. Выступать на поле-побоище, с барабанным боем, с песнею-гимном Хорста Весселя, ─ мы завоюем весь мир, не спешили; вести кулачные бои с Русью было сложнее, чем в Париже и Бельгии.
Политрук Калина поднял роту на штурм Ярцева. Идти оставалось метров восемьсот. Вокзал высился сторожевою башней. И наверняка был увешан пулеметными гнездами, с точным радиусом обстрела площади, железнодорожных путей. Легко было попасть под прицельный, кинжальный огонь. И командир приказал Гавриле Воронцову еще раз невидимкою пробраться с двумя гранатометчиками в расположение врага, прячась за вагонами, которые стояли в тупике на станции, выследить доты и уничтожить один к одному, они могут расстрелять, сжечь всю роту в городе.
Теперь тульские ополченцы шли на врага увереннее, бесстрашнее. В бою они узнали и разгадали его, он перестал быть таинством. Страшен неведомый враг─ и храбростью, и коварством, а тот, который отступил, струсил, уже не гибельная вьюга-метелица в чистом поле. Они чувствовали свою силу, веру в себя. И шли мимо подбитого танка, от которого еще исходили черные, зловещие дымы, мимо распластано лежащего фашиста, кого не успели ночью подобрать могильщики, с превеликою гордостью. Шли, как боги, как святые, прекрасные в своей непорочной воинской красоте и отваге, и глаза их сияли невиданно дивным светом, светом веры в свою победу.
Дерзость увлекала вперед!
Сознание, что они идут по Руси, они, ее защитники и печальники, ее сыновья и воины, удесятеряло силы.
И так бы дошли до Берлина.
Но каждому, каждому по небесным святцам, в мрачно-бессолнечных лабиринтах жизни, выпал путь земной покороче.
Грозно и властно заухали орудия. И снова застонала, завздрагивала земля под разрывами снарядов и мин. И снова упругим, необъятным спрутом охватил пламень поле боя. И снова жизнь уходила в мгновение. Немцы били неумолчно, залпами, точно по цели. Огненным валом они стремились сдержать цепи наступающего русского воинства, рассыпать, уничтожить. Не допустить до города-крепости.
Рота залегла.
Политрук звал на битву:
─ Чего залегли? Вперед, славяне! Именем Отечества, приказываю вперед!
