Политрук Калина стоял один среди поля, летящих мин и снарядов. Лицо его было рассечено пулею, кровь стекала на посиневшие губы. Он до боли в сердце осознавал: рота гибнет. Надо было встать всем, в одном рывке, в одном неумолимо-неукротимом порыве, смело и отчаянно идти на бастион, сокрушать его.
Но рота лежала. Огонь был сплошным, ураганным. Смельчак, поднявшись над лежбищем, тут же падал под пулями, обливаясь кровью. Не было силы поднять людей. Смерть бушевала всюду. Силы героев слабели. Для усиления огня немцы выкатили на высоту, в яблоневые сады, тяжелые штурмовые самоходные пушки «Артштурм». Ливень огня ударил еще немыслимее. Он перекатывался по полю, как гигантский огненный шар, сжигая все на пути, и камень, и людей. В огненной пляске смерти надеяться на выживание, на спасение было бессмысленно. Всем выпало по роковому жребию обратиться в пламя, в призрачные тени, исчезнуть из бренного мира, унося с собою печаль рокового, бессмысленного и горького умирания, выстраданную в последнее мгновение тоску одиночества, повелительное чувство любви к матери, жене, детям, ко всему, что останется в мире.
Казалось, один политрук осознавал всю смертельную опасность и боль. Он бегал от воина к воину, ударом кулака повелевал подняться, в отчаянье кричал:
─ Братушки, не лежать! Все погибнем! Живые и раненые встать! Именем Отечества, приказываю встать и вперед! Вперед
Поднялись два воина из города Щекино, с хлебопекарни, Вадим Никулин и Георг Ванеев, первые певцы и танцоры в роте, крикнули за Родину, за Сталина
─ и тут же раскрыленно упали, как соколы на лету, сраженные свинцом, по-детски безвольно уткнувшись в горящую траву; каски откатились, кровь, разливаясь по песку, уходила в глубину, запекалась.
Политрук в ярости пустил в небо три красные ракеты, что означало: ситуация тревожная, трагическая, всем, всем немедленно подняться в атаку.
Но рота лежала.
Калина в приступе гнева выругался:
─ Лежите? Уютно пристроились в могиле, бараньи головы? Вояки! Вам бы бабу грудастую щупать по зауглам, а не воевать!
И пошел один, туда, в самое пекло огня и дыма, откуда неслись тысячи смертей, держа в одной руке немецкий трофейный автомат, в другой связку противотанковых гранат. Он шел окровавленный, с расхристанным воротом гимнастерки, изрешеченной осколками. И было странно видеть его, смело идущим по полю брани, среди кипящего, бушующего пламени. Среди снарядов, которые, боясь его бесстрашия, безмерной отчаянной смелости, обходили его, роя с огромною и черною силою совсем рядом скорбные могилы. Он не спрыгивал в могилы-воронки, не прятался, не бросался, спасаясь, на горящее поле-побоище. Шел и шел, не надеясь на милость, на Божье заступничество. Пули тоже облетали его, не касались тела, его сердца, сердца Данко. И, казалось, все притихло в страхе вокруг Калины, ожидая, что будет: притихла в пламени земля, притихло небо, примолкло каркающее воронье, сидящее на обугленной березе. Всех удивляло такое видение. А политрук, в отчаянии расстреливая из автомата немцев, сменяя магазин за магазином, все шел и шел вперед, не кланяясь никому, в мирской простоте возвысив себя над полем битвы, над жизнью и смертью. Он был велик в целомудренной воинской красоте. Весь мир с болями и радостями вобрал он в это мгновение в себя, и мир, тоже покоренный его силою, с покорною радостью излучал свет любви к людям, веру и торжество победы. Его бесстрашное одинокое шествие по смертельному, огненному полю битвы потрясало душу.
Не выдержав, Башкин толкнул друга:
─ Жив?
─ Жив, мать ее! ─ грустно отозвался воин.
─ Тогда пошли!
Копылов скривил улыбку:
─ В соседнюю деревню, на танцы, к девочкам?
─ За политруком!
─ Он обезумел. Куда за ним идти?
─ На битву, Коля, на битву!
─ Не горячись, Саша! Надо всем вставать! Одним вихрем! Посмотри, сколько смельчаков полегло. Тоже мятежные души были.
─ Ну, как знаешь! Живи, а я политрука одного в беде не оставлю.
Башкин в сильном и гордом рывке оттолкнул себя от земли и тоже смело встал над полем битвы, под летящие пули и снаряды. Взмахнул винтовкою, громко крикнул:
─ Славяне, не лежать! Блажен, кто гибнет за Отечество! Вперед!
И бесстрашно пошел в самое огниво, навстречу пуле и смерти, совсем не чувствуя ее. Просто пошел, чтобы догнать бесстрашного политрука и идти вместе, плечо к плечу, и биться жертвенно вместе, защищать свои жизни.
Лежать бы горестным распятьем Александру Башкину с политруком Ипполитом Калиною на поле сечи, но в это время умница Гаврила Воронцов, увидев, как безжалостно немецкая артиллерия избивает ополченцев, гонит в смерть-гробницу, нарушил приказ командира роты. Живо, уверенно вышел с храбрецами-гранатометчиками из засады, и с площади, с близкого расстояния и обрушил на батарею
Батарея врага опустилась ночь, без звезд и луны. Ночь, кипящая разрывами гранат, наполнилась безумными стонами, багровым пламенем. Костры прожигали ее до неба.
