Вся рота, кто еще оставался живым, поднялась, как один, как буревестники, догнали политрука Ипполита Калину, рядом идущего Александра Башкина, выставили ружья, и смело, сурово пошли на штурм Ярцева.
То была еще одна психическая атака!
И рота ворвалась в первые бастионы города-крепости, никакая сила не могла остановить в атаке русское воинство.
Гитлеровцы растерялись, испытали потрясение, решили в крепости не отсиживаться. Из города вышли красивою воинскою колонною, растянулись цепью по полю. Шли храбрецами, не таясь, уверенно и неторопливо, словно вышли на увеселительную прогулку по городу Берлину с любимыми красавицами и спускаются к Одеру покататься под тугим, белоснежным парусом на легкокрылой яхте. Каски молодечески сдвинуты набекрень, ремешками не пристегнуты. Обвешаны гранатами, как бутылками шнапса. Морды веселые, надменные. Рукава серо-зеленых курток засучены по локоть. Автоматы прижаты к животу, не стреляют. Знаменосцы горделиво несут штандарты «Адольф Гитлер». Значит, отборные войска СС. Страха нет. Они уверены, что победят, сомнут славянское воинство. Их ─ туча, а русского брата ─ две ковылинки в поле.
Они совершенно не понимают русского человека: вышли бы с белым флагом, сдались в плен, сохранили себе жизнь: что есть драгоценнее ее? Жизнь это солнце, любовь, ласки красавицы! Нет, идут под красным флагом! На скорбную смерть. Прав великий фюрер, славяне ─ туземцы, дикие звери. Они не чувствуют смерти! И жизни не чувствуют! Зачем родились? Зачем ─ вознестись жертвенным пламенем в небо? В бессмысленную вечность? Во имя чего? России? Она уже погибла! От страны варваров осталась одна Москва! И там вот-вот промчат по брусчатке Красной площади благословенные Богом и фюрером танки фельдмаршала Гудериана! И народ будет в радости бросать цветы победителям, какие принесли!
Стояла бы Русь, еще можно было бы биться! Но если все проиграно, с каким смыслом гибнуть? Они, воинственные внуки короля Германариха, кто накинул на Русь петлю, обратил ее в рабыню, прошли властелинами мира по всем столицам Европы, а уж берложью, медвежью столицу сам Бог велел поставить на колени!
Но в принципе все хорошо: люди гордые, имеют честь. Бьются храбро! И трудолюбивы. Пахари! Хорошими рабами станут!
Воины политрука Калины тоже не стреляли. Они шли дальше в город, к вокзалу, шли одержимо, жертвенно, не боясь пули, не боясь сближения на рукопашную. Немцы не выдержали дуэли-тарана, открыли огонь на поражение. Гибельным разливом свинца повели огонь и руссы. В ход пошли гранаты.
Дрались люто, отчаянно. Никто не уступал, не молил о пощаде. Кого настигала пуля, умирал без единого стона и крика. Не было времени ощутить боль, не было сил проститься с жизнью. Битва разгоралась все сильнее и сильнее. Враг наседал в немыслимом, мятежном исступлении.
Воинственные громады все больше сближались.
Политрук Калина подал команду:
─ Роте изготовиться к штыковой атаке! Идем врукопашную!
Башкин, уклонившись от летящей гранаты, примкнул штык к винтовке, лихорадочно выкрикнул Копылову:
─ Не забыл, как договаривались? Немец завалится на меня, секи его кинжалом и лопатою, на тебя, ─ я ему хребет ломаю.
─ Подкуем копыта дьяволу, Саша, не живи тревогою, ─ еле разлепил губы его друг, высушенные жарким солнцем и напряжением боя; разжать губы без боли, без крика сердца, нельзя было.
