Как-то непонятно начиналась война для Раисы. Ей и еще двум десяткам женщин выдали форму, снаряжение и три дня учили основам строевой подготовки. Старшина-сверхсрочник, руководивший ими, все ворчал, что за грехи его списали в курятник, второй, его помощник, был с ним полностью согласен.
Потом все завертелось, как в калейдоскопе. Подняли до рассвета, торопливо и совершенно не торжественно привели к присяге и рассовали по эшелонам.
Следующие два — или три дня (Раиса так и не вспомнила потом, сколько их было точно, может, и все пять) стали ожившим кошмаром из детства. Набитый вагон, толкотня, стремительный забег на станции за кипятком — успеть, пока поезд не тронулся, внезапные остановки в поле, крики “Воздух!”, и нужно разбегаться от вагонов. Ехали непонятно куда, вроде как в сторону Умани. Не вязалось это с предписанием, которое с армейской четкостью называло и армию, и дивизию, и медсанбат, в котором Раисе предстояло служить.
Наконец, кошмар закончился и в мутных предрассветных сумерках, не зажигая огней — светомаскировка — началась разгрузка. Раиса совершенно потерялась в массе суетящихся одинаково одетых людей, сунулась к кому-то с вопросами:
— Извините….
“Ой, кажется, не так. По должности нужно. Два прямоугольника на петлице… Помощник командира полка, что ли? Лет пять не повторяла…”
Додумать не дали:
— Не “извините”, а “здравствуйте, товарищ майор, разрешите обратиться”! Почему без снаряжения? Где петлицы? Только мобилизованная? Обращайтесь.
Из снаряжения, действительно, у был только почти пустой вещмешок да стеклянная фляга, которую Раиса ужасно боялась разбить.
Выслушав сбивчивый рассказ, майор махнул рукой куда-то в серую полумглу и быстрым шагом ушел по своим майорским делам, тревожно прислушиваясь к канонаде. Бухало, действительно, вроде как со всех сторон.
По указанному направлению обнаружилась палатка с табличкой “Дивизионная канцелярия”, куда Раиса сдала пакет с документами. Пожилой усатый дядька начал объяснять, куда подойти за оружием, снаряжением и новой гимнастеркой (Раиса так и не поняла, зачем ей менять свою, новенькую, ни разу еще не стиранную даже), но тут снаружи на несколько голосов закричали: “Медсанбат, по машинам!”, дядька крикнул: “Потом, все потом, отстанешь — под трибунал пойдешь!”
Раиса опрометью бросилась на крики. Пометавшись между машинами, она чуть не сбила с ног похожего на воробья парнишку с длинной шеей и торчащими ушами. На петлицах у него, кроме непонятного прямоугольника (“Командир батальона? Начальник медсанбата, что ли? Такой молодой”), была знакомая и понятная змея на чаше. И Раиса обрадовалась ему как родному.
— Медицина?
— Вы хоть представьтесь, боец! — ответил парнишка неожиданно спокойным, уверенным и даже требовательным взрослым голосом.
— Я не боец, я фельдшер!
— Фамилия как?
— Поливанова!
— Значит, военфельдшер Поливанова, — слово “военфельдшер” он выделил голосом, давая понять, что она больше не штатская, — Давайте в кузов! И на первом же привале пришейте петлицы.
И Раиса полезла в кузов полуторки, получив хоть какое-то место в новой жизни.
Место получилось тряским. Понять, куда едут, не получалось совсем, Раиса ощущала себя чем-то средним между посылкой на почте и курицей в клетке, едущей на рынок. Второе сравнение очень не нравилось.
Из кузова, закрытого тентом, было видно, главным образом, пыль да кабину следующей машины. На дне кузова лежали носилки и несколько санитарных сумок. В одну из них Раиса тут же заглянула, оценила содержимое. Небогато, но самое необходимое есть: индивидуальные пакеты, жгуты, сетчатые шины, йод, косынки, нож с кривым клинком для срезания одежды. Нож был совсем новым, еще в солидоле, а тонкая бумага, в которую завернуты шины, даже не надорвана, все прямо со склада.
Выскакивать из машины по команде “Воздух” пришлось трижды, но, видать, у немцев были какие-то цели поинтереснее — их ни разу не бомбили. Вражеские самолеты, надсадно гудя, тройками, девятками, а то и “все небо черное — не сосчитать”, шли над головами куда-то дальше, на восток. И только горькое недоумение терзало душу: почему в небе нет ни одного нашего истребителя?
К полудню как будто куда-то приехали — остановились, слышно было, как впереди шумно спорили несколько голосов, но слов не разобрать. Канонада, по сравнению с утром, вроде приблизилась, но опять доносилась со всех сторон. В машину погрузили одного лежачего раненого, шестерых сидячих, и с ними перепуганную девушку в форме. Волосы растрепаны, гимнастерка вся в земле и двух пуговиц у ворота не хватает.
