Следующим днем снова были занятия по стрельбе. Лыкова отстрелялась неплохо — и рука твердая, и зрением природа не обидела. Торопилась малость, но норму выбила, ругать не за что. Но на первом же привале пошел опять в компании прибившихся к ней девчонок, для которых двадцатилетняя деваха, ой какой авторитет, шепоток да хиханьки. Как поняла Раиса, на сей раз перемывали кости тому самому начхозу, молодому и по возрасту очень резвому старшине. Тот недавно заработал по служебной линии хороший такой нагоняй от Алексея Петровича. За что, бог весть. Распекал его командир с глазу на глаз, но старшина до вечера ходил весь красный, наглядно показывая, что не одного рака горе красит.
И на словах «на старшине далеко не уедешь, но коли нравится — дарю», Раиса не выдержала. В два шага оказалась рядом:
— Товарищ сержант, на пару слов.
И уже на ходу поняла, что копирует манеру командира. Да и ладно, плохому от кадрового не научишься!
Отошли. Раиса всматривалась в лицо Лыковой, пытаясь хоть тень смущения заметить. Но та глядела насмешливо, щурила глаза. Брови аккуратно подведены карандашом, губы подкрасить опять успела. Что же за порча живет в человеке? Сообразительная ведь девка, старательная. А на тебе…
— Что случилось, товарищ Поливанова? — Лыкова улыбнулась, хотя и почуяла, что дело пахнет разносом. “Хорохорится, перед девчатами осанку выдерживает, — поняла Раиса. — Вот только куда такая девчат-то заведет?”
— Значит так, Лыкова, — начала она строго, стараясь говорить негромко, не дело, чтобы остальные слышали. Разнос, его и в мирное время устраивать лучше с глазу на глаз, а хвалить при всех, — Я тебя караулить не буду. Но если вздумаешь дальше девчатам своей болтовней головы морочить… Крапива здесь не растет, но хворостину я про тебя найду! Они зеленые, молодые, не тебе, шлындре чета! Не дай бог еще раз услышу! Я тебя до самого Севастополя буду хворостиной гнать, и никакой трибунал не осудит!
Лыкова вспыхнула, скорее от досады, чем от стыда. Верно, впрямь, бесстыжие глаза и дым не ест. Но улыбаться не перестала.
— Да будет вам, Раиса Иванна, — мурлыкнула она прежним своим голоском. — Что они, сами всего не узнают-то? Чай, не в монастыре. Да и напрасно вы беспокоитесь. Вы на эту табуреточку первая забрались, вам и карты в руки. Ну, то бишь, “шпалы”. И все остальное, от довольствия до удовольствия.
Зря Лыкова про “шпалы” да довольствие помянула, ой зря! Все-таки, не достало ума сообразить, что не надо сейчас Раису злить. Впрочем, такого командного голоса та сама от себя не ожидала.
— Сержант Лыкова, как себя ведете со старшим по званию?! Вы здесь не на голом пляже, а в Красной Армии! Забыли?! Могу напомнить! Настоишься в карауле, враз дурь из головы выскочит! — от гнева Раиса сбилась, назвав ее на “ты”, тут же поправила себя и припечатала неведомо откуда всплывшим, чуть ли не старорежимным, — Потрудитесь вести себя соответственно. Вопросы есть? Нет? Кругом марш! — вот тут улыбка у сержанта сбежала как и не было. Подобралась Лыкова, откозыряла и сгинула.
Обернувшись, Раиса поняла, что на них смотрит в тридцать пар глаз весь личный состав: “Команды на общий сбор не было! Разойдись”.
Оставшись одна, Раиса переобулась, наново намотала портянки, затем долго и старательно оттирала сапоги пучком травы от серой степной пыли. Не дело девчатам видеть, что она от злости чуть не дымится. Распатронила Лыкову и хватит о том. Держи лицо, старший сержант, и так расшумелась как на базаре. Скверно!
А в душе все кипело: "Отправить бы ее отсюда к чертовой матери! Какой с нее здесь прок? Пускай в штабе сидит, бумажками занимается! Найдет, за кого… зацепиться". Раисе аж плюнуть захотелось, до того разбирала ее злость. Носит же земля таких! Даже та связистка, "натурой" расплатившаяся с подвезшим ее водителем не вызывала такого отвращения.
В тот день физподготовки им выпало от души. Девчата положенный марш отшагали сравнительно бодро, Мухина, и та втянулась и от подруг почти не отставала. А вот Раиса выдохлась, как сама от себя не ждала. К вечеру тяжко ломило колени, ноги не хотели гнуться, будто ей не тридцать лет, а все шестьдесят. “Какая же ты тетя? — корила себя Раиса, — Бабушка ты, как есть. Только клюку взять осталось”. Утешало то, что вспыхнувшая злость перегорела в усталость и про сержанта эту непутевую, которую Раиса прозвала про себя Горе Лыковое, уже не думалось. Уснули в ту ночь без шепотков и девичьих разговоров, повалились все.
Разнос, что Раиса устроила Лыковой, до командования не мог не дойти. Скорее всего, Алексей Петрович в первый же вечер все знал, но вызвал он Раису только через два дня, с утра, после завтрака. А все это время два сержанта делали вид, что друг для друга не существуют, общались строго в рамках устава.
— Товарищ Поливанова, а что вы с Лыковой не поделили? Она на вас уж второй день так смотрит, будто вы ей ногу отдавили. За что отчитывали? Почему мне не доложили?
