Вернувшись домой, я едва не забыл о том, что входить через двери было крайне опасным решением, а потому сразу же подошел к окну своей комнаты. Оказавшись внутри, я застыл на месте, заметив маму, которая собирала бегло мои вещи, что навлекло меня лишь на одну мрачную мысль — меня выгоняли с дома. Без шуток и лишних предубеждений.
— О, Фред, наконец-то. Не стой, как истукан. Джо предупредила меня о прогулке, о чем я предупредила отца… — я пребывал в ещё большем замешательстве. Джо всё подстроила. Договорилась с родителями, сделав мою вылазку запланированной.
— Что ты тогда делаешь?
— Как что? Мы собираемся в Лондон. На спектакль твоей сестры, — это заявление шокировало меня ещё больше, хоть в то же время немало успокоило. — Скоро выезжаем. Прости, что не предупредили, но Элла и сама позвонила твоему отцу лишь два часа назад, озадачив нас этой новостью, — мама заговорщически улыбнулась. Конечно же, она обо всем знала заранее, как и я. — Чего стоишь? Иди лучше в гостиную. Составь Дженне компанию.
— Прости, что?.. — меня не было дома около трех часов и, кажется, я пропустил слишком много.
— Она едет с нами. Прошу тебя, больше ни о чем не спрашивай. Нет времени объяснять, — мама махнула на меня рукой. Время для расспросов действительно было не самое подходящее. И всё же невзирая на количество потрясений, свалившихся мне на голову, как первый снег, больше всего я стал жалеть о том, что приходилось оставлять Джо наедине с Риком.
Наблюдать за отчаяньем отца не приносило того удовольствия, на которое я рассчитывал, представляя его реакцию на известие об успехе Эллы, что полностью и всецело воплотилось в реальность. Он выглядел подавленно, расположившись на переднем пассажирском сидении, оградив меня от возможности лицезреть его горе в полной мере. Я наблюдал за ним из зеркала и слабого отображения запотевшего окна, о которое мужчина устало прислонился лбом. За всю дорогу он не произнес и слова, что заставило маму волноваться, хотя на первой же остановке я попытался убедить её в том, что подобная реакция отца была вполне ожидаемой, что ей самой было невдомек.
Я не стал его донимать, хоть и представился отличный для этого момент, который я мог смаковать, оставляя в памяти искренне приятные воспоминания, когда в коем-то веке сумел упрекнуть отца в чем-то, заставив его чувствовать себя таким же бесполезным, слабым и лишенным счастливой участи человеком, каковым чувствовал себя я на протяжении многих лет. Он и без того выглядел так, будто его кто толкнул лицом в грязь, в которой он измазался достаточно, чтобы эта грязь засохла, впитала себя под его чистую кожу и изменила внешний облик, придав тому неопрятности, к чему отец не привык. Даже ступая по грязи, он словно не замечал её под подошвами тяжелых ботинок, разнося её повсюду, куда ступала нога, а теперь измазан в ней он был доверху. Проливной дождь моего неуместного напоминания о том, в чем отец был измазан, заставил бы его упасть ещё ниже, утонуть беспомощно в болоте самоистязания и малейшего неуважения сына, которое подорвало бы его дух ещё больше.
Хотя, должен признать, не жалость перед отцом заставила меня умалчивать о том, что так сильно хотелось ранее произнести, дабы унизить его ещё сильнее, разбередив сомнение, что жило в его падкой к славе душе ещё со времен, когда его же отец, мой дед, неохотно отзывался о его произведениях. Я не был особо жалостлив к другим, осознавая то, что с рождения большинство людей принимало равные условия игры в жизнь, которая то и дело, что подбрасывала в костер неудач всё больше хвороста. Бывают те, которые умудряются обжечься об этот огонь, бывают и такие, которые находят способ согреться, находятся и такие, которые готовят на нем еду, а я остаюсь среди тех, которые садятся поодаль, игнорируя его звонкое потрескивание, вбирая в себя холод, накапливаемый в каменных стенах. Я не хотел жалеть кого-либо, хоть иногда проникался сожалением к самому себе, обвиняя того же себя, разрушающего свою жизнь нерешительностью и растерянностью. И всё же проявлял безразличность к отцу я лишь из-за сидящей близ меня Дженны. Я чувствовал себя ещё большим неудачником, чем он, будучи в заложниках у девушки, присутствие которой рядом было гарантировано на следующие три дня.
Дженна пыталась несколько раз завести разговор с моей матерью, но все они скатывались на «нет». Она была беспомощной в вежливых и беззаботных беседах, премного уступая в этом перед Джо, которая вмиг могла разговорить каждого, превратив незнакомца в друга за считанные минуты. Мне премного не хватало её, и меня неимоверно злили дурацкие попытки Дженны разговорить кого-либо из нашей весьма неприветливой компании, когда это было неуместно. Отец был отрешенным, мама — обеспокоенной, я — злым, а Дженна совершенно лишней.
