— У них не получилось. И не твоё дело почему, — девушка опередила меня, едва вопрос «почему» лишь успел зародиться в голове. — Чёрт, Фред, ты ведь должен был знать, как сильно она боится больниц. После того, что ей пришлось пережить…
— И что же ей пришлось пережить? — уже с неким раздражением спросил я. — Я ничего о ней не знаю. Она ничего о себе не рассказывает. Мы всего-то месяц назад познакомились, — нервная улыбка коснулась губ. Я, правда, ничего не знал о Джо. Осознание этого было подобно грому среди ясного неба. Всё это время мне напрасно казалось, что я видел её насквозь, а внутрь заглянуть и краем глаза не сумел.
— Чёрт, кажется, я лишнего взболтнула, — Тильда перестала быть столь самоуверенной. Девушка сделала шаг назад. Она приоткрыла двери, чтобы скрыться за ними уже в следующую же секунду, но я остановил её.
— И что мне теперь стоит делать? — я чувствовал себя полным придурком лишь из-за того, что явился сюда, полагая, что всё будет так просто. «Извини» — «Ладно», «Снова друзья?» — «Как же иначе?». Я был уверен в том, что Джо смогла бы меня простить, но из-за Тильды у меня даже не было шанса.
— Убирайся отсюда, Фред. Дай ей немного времени.
— Так, она обижается на меня? — я оставался на месте, переминаясь с ноги на ногу, как идиот, пока, уверен, Тильда втайне наслаждалась моей озадаченностью и невезением.
— Конечно, да. Ты предал её. Такое быстро не забывается.
— У нас завтра репетиция. Джо придет? — я чувствовал, будто ухватился за последнюю соломинку, хоть та и была ненадежной. Я медленно, но уверенно шел на дно. И не умея плавать, я барахтался на поверхности воды, как бревно, что наполнившись влагой в любом случае утонет.
— У неё сломана рука, дурак. Как она сможет играть? — и в этот раз двери перед моим носом захлопнулись. И всё же осознание того, в какой заднице я был пришло лишь тогда, когда отец мягко спросил у меня — «Как дела?», что хоть и звучало безобидно, а всё же давило по больному. Дела были плохими, пока я не находил смелости разбить одно сердце, чтобы спасти другое.
Я никогда не воспринимал самоубийство, как спасение от жизни, которую не выбирал. Вроде бы поводов для этого не было много, но всё же мысли о совершении этого приходили в голову. Порой я ненавидел ту обычность, которой отличалась моя семья, хоть осознавал и то, что могло быть и хуже. Будь у меня хоть капельку больше терпения, моя жизнь была бы идеальной. Для кого вообще проблема, что отец достает дурацкими нравоучениями, мать просит ему уступать в спорах, чтобы я нечаянно не задел его гордость, сестра остается в стороне от всего, а потому считается идеальным примером того, каким должен быть я. Пустяки ведь. Мне вроде как должно быть достаточно того, что в семье не было насилия, постоянных ссор, все родственники были живы, вредными привычками не злоупотребляли. Не семья, а образец для рекламы медовых хлопьев. И всё же они были мне ненавистны.
Впервые я подумал о смерти, как о неизбежности, наверное, лет в тринадцать. Гораздо позднее смерти Нэнси, что повлекла за собой совершенно другого рода мысли, но после очередного разговора с отцом.
Я должен был играть в школьной театральной постановке, чего жуть как не хотел. Я ужасно нервничал на сцене, забывая слова и путая действия, выполняемые по сценарию. У меня начиналась паническая атака, стоило лишь представить, как в зале будет сидеть полно людей, замерших в тишине, сквозь которую должен был прорываться мой голос. Меня пугало оказаться в центре внимания, а потому я просил отца заменить меня кем-то, чего он так и не сделал. Накануне представления он заверял, что я со всем справлюсь, если не для себя, то хотя бы ради него. Когда я оказался на сцене, свет прожекторов слепил глаза, когда я начинал говорить строчку текста, он погас, представив моему боязливому взору людей, которые неотрывно смотрели на меня, когда я остановился посреди строчки не в силах закончить её. Отец из-за кулис подсказывал слова, а я не мог произнести хоть одно. Затем начался свист, крики, обзывания. Спектакль был сорван.
— Ты бесполезный, — звучало, как приговор. — Ты совершенно ни для чего не пригодный, — в ярости произнес отец, заставляя меня чувствовать себя именно таким. Наверное, после этого я и сам для себя решил, что был бесполезным, ненужным, неподходящим.
И в первую ночь после этого разговора я долго не мог уснуть. Я впервые задумался о собственной смерти, но не как о спасении, а как о мести. В голове вырисовалась чёткая картина того, как я оставлял записку, где непринужденно обвинял отца в своем опрометчивом поступке. Это непременно заставило бы его страдать, винить себя до конца жизни, быть угнетенным и разбитым. Я не думал о чувствах матери или сестры, настолько был ослеплен идеей жертвенной мести.
