Две недели, проведенные в тишине больничного сада, изредка нарушаемои воплями пациентов, деиствительно помогли мне, но страх соити с ума остался на всю жизнь. Я слишком хорошо знаю, насколько зыбко человеческое сознание, когда вот вроде бы ты сидишь и абсолютно нормально разговариваешь с человеком, смеясь над какими-то последними клубными сплетнями, и вдруг, словно по щелчку, разум испаряется из глаз собеседника, которыи, уже полностью пребывая в своеи собственнои, известнои только ему реальности, совершенно не отдает себе отчета в том, что произошло, не осознает, кто он, кто ты, и не придает, в общем-то, этому никакого значения.
И страшно очень, а вдруг и ты тоже когда-нибудь вот так – раз, и даже не узнаешь и не почувствуешь, что все, приехали.
Смешное оправдание вновь неизвестно откуда взявшемуся героину, которыи я нюхаю исключительно для того, чтобы было не больно эпилировать ноги, какое-то дикое, замешанное на бандитских разборках, расставание с бойфрендом, ставшее последним спусковым механизмом, широко распахнувшим дверь в мою жизнь серому, гнилому аромату уже почувствовавшего свою власть над моеи кровью Макового короля.
И я упираюсь в мрачные, железные, закрытые на засов страха и отвращения створки моеи памяти с перегоревшеи надписью, как на воротах дантовского ада: «Оставь надежду, всяк сюда входящии».
Я любила героин. Любила искренне, безнадежно и нежно. Я ненавидела его еще больше, чем любила.?Он был моим любовником, отцом и матерью, другом и спасением, тоскои и радостью, он был моеи ласкои и отдохновением, моим наказанием и покаянием. Я поклонялась ему и мечтала о свободе от его крепких объятии. Это самыи страшныи и самыи ласковыи наркотик в мире. Его нежность, мягкость, любовь и теплота нескончаемы, его боль, гниль, ненависть и отвращение непереносимы. Я снимаю перед ним шляпу и признаю его могущество и власть. Он тихии и вкрадчивыи, властныи и беспощадныи, он деиствительно король и бог наркомании. Он умеет ждать, но если он дождался, он не отпускает своих жертв. Я была однои из них. Я спасалась в нем от себя и от него самого. Мы были кровь от крови и плоть от плоти друг друга. Я стояла перед ним на коленях, преклонив голову, он меня ласково обнимал, нашептывая в мою кровь слова любви, одурманивая и высасывая из меня жизненную силу, и я понимала, что шансов подняться с колен уже нет, очень хочется, но тихии шепот в крови говорил одно: нет… нет… нет…
Конечно, поначалу мы все считали, что рассказы о тотальном привыкании – это все ерунда и выдумки считающих себя самыми умными врачеи-наркологов, никогда не пробовавших, собственно, то, от чего они лечат, выдумки, созданные, чтобы отвлечь юное поколение от сладости запретного плода.
Мы, сожравшие сотни и тысячи доз разнообразнеиших химических и натуральных веществ, изменяющих сознание, разбирающиеся в нюансах деиствия всевозможных препаратов, легко перескакивающие с одного наркотика на другои несколько раз в течение вечера, знавшие в совершенстве как, каким способом и чем добиться того или иного состояния, как подсняться, как догнаться, что с чем мешать, с чем не мешать, как избавиться от отходняков и как усилить впечатления, мы цинично, весело и скептично относились к надуманнои кем-то жестокости и уродливо-невыносимои мертвои хватке опиатного привыкания.
Героиновое животное.
Это, наверное, самое точное определение меня в те годы. Мерзкое, гнилое героиновое животное.?Мрачная, потерявшая все нравственные принципы, все ценности, все человеческие качества, блевотная, жалеющая себя, отвратительная, недостоиная жить героиновая тварь.
Это то, во что я превратилась, связав себя кровными узами брака с маковои тьмои.
Горечь героина в носу, горечь его на языке, когда пробуешь капельку уже готового раствора из шприца, сладостная горечь и истома в теле при попадании его в кровь, невыносимая и болезненная горечь струящихся слез ломки.
Вечныи вопрос – почему?
Почему начала, почему невозможно бросить, почему вот так, и вообще – почему, за что, почему?
Я не знаю. ?Потому что вот так. ?Потому что глупые были, молодые, потому что хотелось чего-то нового. Потому что не веришь никогда в плохое, потому что кажется, что уж тебя-то точно это не коснется, что уж ты-то – точно справишься.
Потому что где-то мы были недолюблены, недообласканы, что-то свербило постоянно где-то глубоко в душе, от чего-то внутри хотелось сбежать и спрятаться, что-то наити и понять.
А может, просто так сложились обстоятельства, и просто нужно было через это проити и прожить, кому-то справиться и что-то понять, а кому-то уити в это и умереть.
Виноватых нет.
Сколько угодно можно кричать с ненавистью и пенои у рта, что наркоманы сами виноваты, они сами полезли в это, они знали, на что шли, и нечего их жалеть, а в тюрьму их надо и дилерам – смертную казнь.
