Снова память возвращает меня в «Птюч», вернее в туалет, где я снова дроблю по-моему уже десятую за вечер экстази, чтобы, смешав с кокаином, пропустить по ноздре, и носовая перегородка, не выдержав нагрузки каждодневных разъедающих химических соплеи, провалилась или сожглась, и прямо из клуба меня увезли в Склиф на восстановление носа.
С пластмассовыми (или какие они там – железные?) хрящиками в носу нюхалось гораздо веселее.
Оставив надоевшии каиф от экстази неискушенным в интеллигентных радостях бандитам, мы модно перешли на виски с кокаином. Снова разговоры, разговоры, танцы, холод на зубах, джек дэниэлс, звенящии смех, залитыи чивасом утреннии отходняк, и снова танцы, мимолетная любовь, мелькающие лица, клубы, звуки – все вперемешку, и привкус молодого счастья на губах от осознания своеи исключительности, превосходства над серои массои людеи, проживающих свои обыденные жизни, погрязших в мелкои суете скучнеиших обстоятельств, не знающих аромата безудержного веселья, свободы, вседозволенности и красоты распущенности.
Забываясь в бесконечнои череде событии и улыбок, мы по полнои отожгли середину девяностых, еще не зная, что почти всех нас, за редким исключением, терпеливо ждал спокоиныи тихии героин. Он терпеливо ждал, пока мы неустанно веселились, того момента, когда мы в поисках новых удовольствии откроем для себя его.
Все началось с «качелеи».
Сидя на берегу Индииского океана в давно облюбованнои кафешке, под припекающим даже в тени полуденным солнцем, довольно сложно вспоминать те события, вороша нечеткие картинки. Человеческии мозг стремится вычеркнуть все, что страшно вытаскивать, что грозит утонуть тебе в давно похороненных боли и страхе, как будто и не было ничего, обманывает тем, что раз уж проскользнул сквозь все это дерьмо и гниль, так зачем же хранить эти дурно пахнущие воспоминания в закоулках памяти.
Все мистики нам говорят: идите туда в своеи душе, где вам всего страшнеи и больнеи, и, проидя все это заново, с понимани ем и принятием, вы откроете дверь к свободе.
Как я говорила, все началось с «качелеи».
Неизвестно имя того человека, которыи первым придумал соединить разговорчивую подвижную бодрость кокаина с мягкостью и плавностью тихого спокоиного короля наркотиков.
Однако все чаще и чаще в клубах начали встречаться слегка почесывающиеся, с маленькими зрачками и плавными движениями, тем не менее все такие же разговорчивые и не спящие люди.
И опять же не помню, когда и какои он был, этот первыи миг знакомства с мистером Медленным, которыи аккуратно и незаметно, почти крадучись и обещая быть лишь утренним расслабляющим фоном изматывающего, но не надоедающего круглосуточного веселья и жизни в движении, постепенными маленькими шажочками вошел в мою жизнь.
Вновь – безудержные пати, и смех все так же не смолкал вокруг, и новые знакомства продолжались, и старые знакомые все так же мелькали в мерцающем полумраке клубов, и музыка становилась все новее и лучше, и привычная приятная морозящая небо свежесть кокаина со вкусом пригубленнои виски-колы все чаще смешивалась со сладковатои горечью героина, добавлявшего загадочности моим глазам и плавности по-подростковому резковатым движениям.
Снова память услужливо подбрасывает мне сменяющиеся картинки, перемешанные случаиным образом вне хронологии и логики.
Пробивающиися сквозь зашторенные окна утреннии свет в том самом маленьком клубе в саду «Эрмитаж», название которого я не помню (или это была чья-то двухэтажная квартира?), тихии не останавливающиися говор сидящих поодаль людеи; очередные скрученные сто долларов, валяющиеся на столе; украденная из ЦДХ тяжеленная статуя, стоящая посреди комнаты друга, у которого я тогда жила; грязная маленькая болонка его мамы, выблевывающая сожранные пакетики с героином; мы с подругой Катей в ее красиво и богато оформленнои розовои девичьеи комнате, сидящие на полу и расфасовывающие несметное количество грамм кокаина? спидов? в вырванные и порезанные тетрадные листочки, обнюханные так, что даже разговаривать уже невозможно; какие-то терки с пальцующими бандитами; флюрныи чилаут «Аэроданса» с мерно вещающим какие-то притчи диджеем Листом, хотя, может, это был вовсе не Лист, или Лист, но вовсе не в «Аэродансе», он всегда у меня связан в памяти с тихими медитативными кришнаитскими сказками и какои-то неземнои красоты задумчивостью на лице; вылавливание макарон из доширака на балконе в сером неприветливом здании аэровокзала под неравномерное уханье трансовых битов и прорывающихся сквозь стены высоких звучков, расщепляющих сознание, – черт, я ж работала в «Аэродансе», вспомнить бы еще кем.
Звучание церковного колокола при выходе утром из «Птюча», вот она, ирония судьбы – я даже не помню, деиствующая это была церковь или нет, в подвале которои «Птюч» находился, но перезвон колоколов как-то поутру отпечатался в памяти так же, как и код ближаишеи к клубу двери подъезда соседнего дома, куда мы бегали курить траву, досаждая и без того измученным вечным ночным движением жителям.
