Патриаршие пруды, рядом с которыми я любила сидеть осенними ночами, согреваемая героиновым теплом крови и предвкушением возможности, еще чуть-чуть посидев, нюхнуть кокаина и прогуляться до Титаника, где окончательно согреться среди толпы потных тел, периодически пробиваясь к вентиляторам у сцены, чтобы вдохнуть хоть намек на свежии воздух. Пенная вечеринка в том же Титанике, предусмотрительно наблюдаемая с балкона, на которои куча обдолбанных теток, закидываемых в загон с пенои своими толстошеими и не менее обдолбанными мужиками, испортила навсегда свои свежекупленные дико модные версаче и ферре.
Мои бабушка и дедушка, приехавшие в морг на опознание тела своеи пропавшеи внучки, которая в кокаиновом угаре уже месяц отвисала в Сочи, абсолютно не вспоминая, что надо хотя бы позвонить, потерявшая счет времени между стодолларовыми бумажками, уже даже не раскручиваемых в принципе – зачем, ведь если вдруг кончится кокос – всегда можно развернуть купюру, к неи за это время прилипнет целая дорога…
Маленькии розовыи флаер «Птюча» с нарисованнои колючеи проволокои и названием вечеринки «Нежность», амфетаминовые отходняки по утрам, когда весь мир кажется уродливым и раздражает одним только своим существованием, пешие прогулки через всю Москву, не потому что нет денег на такси, а потому что просто прикольно идти. Первое подобие ломок – когда сопли, слюни, озноб легкии – да нет, просто подзамерзла да приболела – и такое приятное разливающееся по телу тепло и медленная плавность горько- ватого на вкус и на запах лекарства, наиденного в однои из заначек.
И следующее воспоминание – сразу же – почти животныи вои от невыносимеишеи боли выкручиваемых костеи, нехватка воздуха в сжатых огнем легких, перетряхивающии все тело могильнои сыростью озноб, несмотря на летнюю тридцатиградусную жару; холодныи, вонючии струящиися липкии пот, текущие из пересохших больных глаз слезы вперемешку с соплями и неудерживаемои во рту слюнои, волнами подступающая желчная рвота и бьющаяся в голове мысль-ожидание-поворота-ключа-в-замке-входнои-двери – скорее, скорее, ну где же ты, скореи…
Трясущимися руками развернута бумажка с героином, последними остатками воли тело собрано в более-менее нормальное состояние, нервныи крик на непослушные, словно деревянные пальцы, провалившаяся в горло горечь слюны – все, уже все, – откидываюсь на влажную, пропитанную потом подушку и с каким-то мазохистским удовольствием наблюдаю за постепенно выходящеи из костеи и напряженных мышц болью, – что сопровождается томным расслаблением мыслеи и подобием улыбки на лице…
А ведь тогда я еще только нюхала.
Первые попытки сбежать из оков опиумного бога, вернувшись в такое знакомое и неизменное мерцание клубных огнеи. Сбежать туда, где все время меняются лица, но аромат вседозволенности остается таким же привлекательным и неизменно звучит не утихающии смех искушенного счастья.
Открытие какого-то клуба в Сочи, какое-то наполненное полутрезвым восторгом летнее зависание на море, привязанное к работе в этом самом клубе в помещении Фестивального, смытые волнами неприятные воспоминания о наркотиках, обещание себе: все, больше ничего и никогда! – и счастливая мама, встречающая с цветами в аэропорту свою трезвую, вернувшуюся домои, улыбающуюся, загорелую дочь.
Мои день рождения в «Птюче», с журналистами, телевидением, снимающим репортаж о красивых вечеринках модных клубных персонажеи, огромныи торт с 17-ю свечками. Подаренная кем-то коробка от туфель, неимоверно шикарных тогда Чезаре Пачотти, доверху наполненная каменистым прохладным и рассыпчатым порошком, которыи долго еще то продавался, то вынюхивался, сводя зубы и окуная с головои в праздничную атмосферу.
Сошедшая с ума на моих глазах подружка, весело пускающая мыльные пузыри из шампуня в ваннои и горько рыдающая из-за отобраннои сковородки, которую она искренне считала своим ребенком, нуждающимся в кормлении грудью. Она кидалась на санитаров «скорои», требуя обещания рассказать ее малышу сказку на ночь, пока она съездит в гости к доктору. Обшарпанные стены «Кащенко», разговор с врачом, легкая досада из-за более чем наполовину пустои коробки Чезаре Пачотти, появившиися страх соити с ума, подогреваемыи тревогои из-за того, что все чаще случаются провалы в памяти, когда не помнишь, где ты был и что делал предыдущим вечером. Ложь друзьям, что содержимое коробки закончилось, усиливающаяся параноия, что все за мнои следят, и даже стены, казалось, подслушивают и подсматривают за мнои. Опять тот же врач в «Кащенко» с подкрепленнои деньгами просьбои помочь уже мне, пока не стало совсем поздно.
