Футболка на мне тут же прилипла к телу, Матвей с интересом посмотрел на меня, хотя напрасно. Я же не Ксюха, чтобы на меня так смотреть. Это у неё формы и всё такое…
Мы пошли между берёзами. Однако на улице было не так уж и замечательно, как казалось из домика. Пожалуй, отсутствие людей было плюсом, а ливень и месиво под ногами – всё же минусом. И шли мы непонятно куда. Над головами опять грохнуло. Я споткнулась о корень, да так, что шлёпанец слетел. Матвей улыбнулся и сказал:
– У меня есть идея, куда спрятаться. Чтобы нас и правда не убило.
– И куда же?
– Смотри. – Он показал куда-то за кусты и берёзки. – Там я видел то ли погреб, то ли овощехранилище.
– Сохранимся, как морковки? – уточнила я.
– Побежали.
И мы припустили вперёд. Снаружи это овощехранилище напоминало, скорее, землянку – бревенчатый скат, заросший сверху травой, низенькая дверь. Дверь была закрыта на засов. Матвей потянул засов, и тот открылся.
– Пошли.
Внутри было темно, сразу за порогом начиналась крутая лестница. Пахло сыростью и чуть-чуть чем-то гниющим.
– Подержи дверь, я гляну, – сказал Матвей и пошёл вниз. А уже оттуда позвал меня: – Всё в порядке, здесь пусто, только картошка проросшая.
– Наверное, сторож хранит, – предположила я, начиная на ощупь спускаться.
Внизу было холодно. И темно, потому что дверь я прикрыла.
– Тут нас гроза не достанет, – тихо сказал Матвей где-то рядом. Потом протянул руку и дотронулся до моего локтя. – Ты там где?
– Тут нас и ядерный удар не достанет, – отозвалась я, сползая с последней ступеньки. – Единственное, что с нами тут случится, – замёрзнем и попадём в больницу с воспалением лёгких.
– Этого не может быть, – серьёзно сказал Матвей.
– Почему?
– По статистике. Думаю, Оля с Ксенией исчерпали все лагерные неприятности и нам с тобой ничего не осталось.
– Статист! – хмыкнула я.
– Ну да, к статистике у меня больше способностей, чем к медицине.
– Понятно… – Я вздохнула. – А ещё к чему?
– Что – к чему?
– Способности.
– Да ни к чему.
В темноте его не было видно, но я поняла, что он улыбается. И пожалела, что не видно…
– Так не бывает.
– Бывает-бывает. Я очень средний. Из большинства. Ну знаешь, стихи не пишу, не рисую, по-английски не говорю. Что ещё?.. Танцевать не умею.
– Танцевать и я не умею… – вздохнула я.
Мне почему-то показалось, что он не прав сейчас. Никакой он не средний. Если бы они все такие были… средние парни… пожалуй, жизнь была бы не такой отстойной штукой.
Он молча стоял в нескольких сантиметрах от меня. Даже не прикасаясь, я чувствовала это. И меня как-то слегка в дрожь бросило. Конечно, скорее от сырости и подвального холода, а не от того, что рядом парень. И я сказала:
– Замерзаю. На улице и то теплее. Может, уйдём? А лучше – пойдём в домики, переоденемся и под одеяла, а?
– А мне переодеваться не во что, – сознался Матвей, – я всё вчерашнее постирал, как раз перед дождём. Только штормовка сухой осталась.
Мама дорогая, вот недотёпа-то! Ну ясно же, что едешь за город, мало ли там что, одежды надо брать побольше. Но, наверное, подумать как следует наперёд – это тоже не входило в его способности.
И снова я почувствовала, что он улыбается.
– Знаешь, как воробьи греются? – вспомнила я анекдот, когда-то рассказанный Алмазом.
– Не-а. Как?
– Напыжатся и думают, что им тепло.
Он засмеялся. А потом неожиданно предложил:
– Встань ко мне спиной – будет теплее.
Ни черта́ нам теплее не будет. Это бред… И странный бред. Нет, ну там костёр, толпа народа, уголёк, спасение джинсов. Там было вполне понятно, зачем к нему прислоняться. А сейчас? Я не очень понимала, что происходит, только дрожь усиливалась. А и ладно, может, правда станет теплее.
Мы нашли друг друга, и я прижалась к нему спиной. Сыро стало. Чуть теплее, но сыро… Его подбородок оказался в районе моего затылка. Чувствовалось дыхание.
– И надолго мы тут останемся? – спросила я.
– Насовсем, – сказал он моей макушке.
– Мысль, конечно, интересная! – хмыкнула я.
А потом подумала, что, может, я ошибаюсь, что все сволочи и хороших парней не существует. И вот как раз хороший парень. Третий день за ним наблюдаю – ну вот хороший же! С таким, наверное, можно даже встречаться. Он подаст тебе руку, пропустит в дверь, отдаст свою куртку и вытащит, если будешь тонуть. Чего ещё надо-то?
– «И целую вечность мы тут будем дышать в такт», – процитировала я Олю.
– «Ну точно, ну», – процитировал Матвей Егора.
И мы засмеялись. Стояли в погребе мокрые, прижимались друг к другу и хохотали. Дурдом!
– Прикольно! – сказал вдруг Матвей.
– Что – прикольно? – не поняла я: новых шуток вроде не было.
– А я должен быть уже мёртвый.
– Какой? – переспросила я.
– Мёртвый. Я хотел умереть.
Я перестала смеяться. Непонятно было: серьёзно он или шутит. А если шутит, то зачем? Хотя нет, он же не Ерёмин, чтобы шутить такими вещами. И всё, что говорил до этого, было вполне серьёзно. И настроение у него бо́льшую часть времени было совсем не праздничное… Ничего себе!
– И почему же ты живой?
– Один человек отговорил, – усмехнулся Матвей.
– И в лагерь привёз? – Я начала догадываться.
– Угу.
