Тепла и света в зимний вечер —как всем – хотелось бы и мне.Стою на площади, где ветерда Пётр Великий на коне.Да вот – сапожками мерцая,в песцовой шапке до бровей —гуляет женщина ночная:– Ну что ж ты, мальчик?Посмелей!А я стою как вор на стреме,в ней чуя родственность с собой.Мой труд, – он тоже самый древний,неблагодарный и ночной.…Уже на здания резныеложится мокрый, липкий снег,уже сапожки меховыеувёл восточный человек.А я всё маюсь. Тёмной теньюсливаюсь с тёмным фонарём,как слился царь на постаментес уставшим вздыбленным конём.
1978; из рукописи книги «Городская окраина»
<p>«Хоть мгновенье помедли! помедли ещё хоть мгновенье…»</p>– Хоть мгновенье помедли! помедли ещё хоть мгновенье,и уже не забыть милосердных, прощающих рукперед сечей великой… но пали волшебные звенья.О, как призрачно пусто, как мертвенно пусто вокруг!Отсвет сабли татарской в поднебесье облачном таети дымится, дымится кровавым и тусклым огнём.На ущербе наш век, на ущербе… страна засыпает —как младенец в утробе – в беспамятстве тёмном своём.Расскажи мне теперь, как и небо не знало просвета,как лежала земля бездыханно и немо, а в нейБлагодать воссияла, когда наши земли проведал,шед из греков в варяги, провидец апостол Андрей. —Моя поздняя гостья, во времени мы не вольны,лишь дыханье твоё холодком пробегает по коже,но глаза открывая, я вижу всё то же:вечный бег ускользающей волжской волныи тверское безлюдье. – Рождённой луныпью настой розовеющий, память тревожаостывающим отблеском прошлого;позжевеселят моё сердце рассветные сны.…А когда после ночи светла голова,и печален восход, и во рвах при дороге,обречённая, молча мертвеет трава, —грусть привычно ясна, мысли только о Боге,о России, которой прощения нет,о дорогах её – и куда её след.И уводят её колеи в никуда.Ваши звёзды склонились к закату, и немонебосвод ваш чернеет. Но брезжит звезда,негасимо лучащая свет Вифлеема.
