Они лишь кивнули и пошли туда. Градатский сунул руку в плащ и поелозил по карманам, достав пачку папирос. Пригубив одну, он вновь начал шастать, но уже в поисках спичек… безуспешно. Тогда папироску ему поджег Молотин.
— Благодарю, — ответил он, выдохнув едкий, чёрный дым.
— Отдай нож, — спокойным голосом попросил Молотин.
— А? — замешкав, издал он. — Да, конечно… вот держи.
— Тебе это так просто с рук не сойдет… скорее всего, быть суду.
— Думаешь будет что-нибудь серьёзное? — затянувшись.
— Не думаю… обстоятельства сыграют значимую роль… Ты сам в порядке? Выглядишь паршиво.
— В полном. Только вот, полагаю, мне нужно помыться… а то вид у меня странный… страннее обычного.
— Я прикажу подогнать экипаж. Он увезет тебя домой, больше ты тут не нужен.
— Кстати, как там Саша? — снова затянулся, почти докурив.
— Его увезли в больницу, жизни сейчас ничего не должно угрожать.
— Вот оно как… Я рад.
Он потушил сигарету и продолжил идти.
— Куда ты? — спросил Молотин. — Экипаж могут пригнать прямо сюда, мы же возле дороге.
— У меня только одна дорога, Рома… вперед, — указал рукой. — только вперед.
Боровский проснулся в госпитале через две недель после случившегося. Марья Петровна была первой кто застал его пробуждение, так как на протяжение всего времени отказывалась покидать палату. Она кинулась на него в слезах, крепко обняв, будто бы боясь что он убежит от неё. Доктор увидев это, тут же пресек необдуманные действия няньки, потому что любая нагрузка для Сашиного тела сейчас была крайне опасна. Хоть Боровский и очнулся, но головой он был всё еще на том кладбище. На мир он смотрел отрешенно, будто ему не принадлежа. Он смотрел так, как обычно смотрят на очень реалистично написанные картины. В детстве он так смотрел на картину городской суеты, висевшей в комнате его отца. Казалось, она ему нравиться, она даже завораживает его, и он способен представить, что находиться и живёт в ней. Но лишь представить. Воспоминания того дня путались, нарушая причинно-следственные связи, по их вине он казался более задумчивым чем обычно. Марья Петровна рассказывала ему обо всех событиях, которые он пропустил, о том, как все переживали, включая Градатского и Ульхину. Боровский всё внимательно слушал, кивал головой, даже задавал вопросы, но параллельно всё равно был за пределами стен госпиталя.
— Больному требуется покой, — ласковым голосом произнесла медсестра и сопроводила Марью Петровну из палаты.
Придя домой, нянька тут же поднялась на второй этаж, будить Градатского, который всё свое свободное время проводил в кровати. Он спал целыми сутками, никуда не выходя и не принимая гостей.
— Хватит спать, Константин Григорьевич! — вломилась Петровна. — Сашенька, проснулся! А Вы дрыхните по чём зря.
— Я очень утомился от общения со скучным бюрократическим монстром отечественной сборки, — зевая и потягиваясь, произнёс он. — Вы же знаете, что меня затаскали по судам… смилуйтесь и не привередничаете.
Нянька только закатила глаза и распахнула шторы. На что Градатский начал шипеть и махать руками.
— Теперь чесноку подайте и осиновый кол и будем считать, что со мной покончено.
— Кола не найду, но суп с чесноком на плите. Ох, ладно! Болтать мне некогда, надо бы еще к Наташе заглянуть, оповестить.
— Когда это Вы сдружиться успели? — спросил Градатский, натягивая шерстяные носки.
— Меньше бы спали, знали бы как часто она заглядывает.
Почёсывая затылок, он лишь махнул рукой и тихонько оделся.
— Так значит он наконец проснулся…
Две недели назад экипаж, что вёз Градатского миновал дом и сразу поехал в госпиталь. К тому времени Боровского уже перебинтовали, напоили дозой морфия и уложили спать. Рана была не так глубока и опасна, как потеря крови, но, к счастью, его доставили вовремя и беды удалось избежать. Один из врачей указал Градатскому на умывальник, так как тот не удосужился вытереть лицо и руки. Такой вид сильно пугал их, но человек в полицейском форме подле него сглаживал углы. Отмыв руки от крови, он принялся за лицо, вытирая его каким-то куском тряпки, висевшим подле раковины. Волосы он лишь немного сполоснул, и кровь сама сползла с них. Однако всё его тело дрожало, он провёл слишком много времени в метели будучи одетым не так тепло. И когда эмоции утихли, он начал чувствовать, как болезнь поражает его.
— Вам явно дурно, — сказал преклонных лет врач, подойдя к нему и приложив ладонь ко лбу. — Божешь, да у Вас температура не иначе! Сейчас же в палату, раздевайтесь, медсестра принесёт Вам сухое белье, — произнёс он повелительным тоном.
— Нет, — лаконично издал, похрипывая. — Со мной всё будет в порядке, я к такому уже привык.
— Вы уверены?
— Абсолютно.
