Бумаги были практически все — одна к одной. Здесь не было блатных группировок, здесь не было противоборства воров и беспредельщиков, здесь не было даже пресс — хаты с шерстяными: уголовниками, приговоренными воровской сходкой к смерти и которым терять в этой жизни было абсолютно нечего. Девяносто процентов бумаг, приходящих в оперчасть было на одну и ту же тему — проведите допрос такого то осужденного по такому то списку вопросов. Результат — высылайте. Значительная часть осужденных, те же опера и начальники УГРО даже в зоне много чего знали и помнили и поэтому вызывали их на такие допросы часто. Многие как ни странно — искренне пытались помочь.
Положив перед собой ворох бумаг, кум начал привычно сортировать их и вписывать в свой рабочий блокнот, распределяя по срочности. Он привык делать так, потому что если не сделать этого сразу — бумаги завалят весь стол и парализуют текущую работу. Прочитал — записал — в сторону. Прочитал — записал — в сторону. Прочитал-записал…
— …
Выдав замысловатое ругательство, кум положил бумагу на стол. Потом опять поднял ее, перечитал — все точно.
— Да что они там, охренели что ли…
Охренели — не охренели — но документ был, и меры по нему принимать надо было. Вздохнув, кум взялся за телефон, набрал короткий внутренний номер.
— Кто там? Онищенко мне найдите, чтобы явился ко мне. Ко мне сказал, в кабинет! Все, бегом!
Пока ходили за Онищенко — кум попытался добить оставшуюся почту. Распределил пару Пием, потом плюнул — и закурил прямо в кабинете. Когда зажигал сигарету — сломал две спички, что для него было нехарактерно. Нехарактерно для кума и само курение в кабинете, у него не было пепельницы — и пепел пришлось сбрасывать в пустую чашку. Потом эту чашку — самоделку, кстати, зэки на промзоне сделали, лучше чем заводская — придется мыть.
— Разрешите, Пал Андреич! — в приоткрытую дверь просунулась усатая голова Онищенко
— Ты где ходишь? Почему тебя на месте нет?
— Да разбирался там… В третьем отряде беспредел.
— Что за беспредел?
— Ковалева, похоже, ночью опустили. Да так, что на больничку придется определять.
Кум помолчал. Правозащитников он не любил. Да и за что их любить, спрашивается? Люди — не люди, дерьма в них столько, что…
— Это кто его так?
— Бурылев, известно кто…
Кум щелкнул двумя пальцами по столу.
— Заканчивай с этим. Выпиши трое суток карцера. Скажи от меня, еще рыпнется — в БУРе[212] сгною.
Три дня карцера — за такое это был самый минимум.
— Понял, Пал Андреич! — Онищенко залихватски сдвинул фуражку на затылок.
— Погоди. Ты вот это прочти.
Кум пододвинул подчиненному бумагу которая его так разозлила.
— Мама дарахая…
— Вот то-то и оно. Что мама, а не папа. Который раз это?
— Четвертый, Пал Андреич. Это кому ж это он так нужен?
Куму бы и самому хотелось бы узнать, кому это так нужен заключенный, которого этапируют уже четвертый раз — и все по разным делам. Киев, Москва, Сочи. Теперь Ижевск. Самое главное — бумаги как бумаги, его то дело что. Взял под козырек — выполнил. А все равно — неспокойно на душе. Это привычка такая кумовская — знать что в доме происходит. Потому что если не знать — то потом жареный петух так клюнет!
— Кому нужен — тому и нужен! Дело не наше. Ты как его гнать собираешься?
Онищенко в колонии занимался этапированием поэтому карту знал хорошо, помнил где и какие поезда ходят…
— Ижевск — он не на прямой дороге, Пал Андреич. Рядом есть две станции большие лучше через них — а там автозаком. Автозак пусть удмурты выделят. Либо через Агрыз, либо через Балезино. Лучше через Балезино, там как раз поезда к нам ходят. Можно будет договориться, чтобы никого не выделять.
Этапировать можно было двумя разными способами. Либо с попутным вагонзаком, благо они ходят полными только в одну сторону. Либо — выделять двоих сотрудников для конвоирования, оформлять им командировку, а в дороге эти сотрудники на грудь примут да что-нибудь отмочат, а ты отвечай…
— Договаривайся, попутным. Позвони удмуртам, договорись, чтобы автозак к станции выслали. Организуй, в общем.
— Есть.
— И скажи там… пусть этого … Чередниченко ко мне в кабинет дернут.
— Есть.
— Иди… делай, в общем.
Чередниченко выдернули через пятнадцать минут — быстро по меркам зоны, где конвою приходится вести заключенного через множество постов и решеток. Людей не хватало, Чередниченко не считался опасным — поэтому его конвоировал только один конвоир, а не два как по инструкции.
— Товарищ подполковник, заключенный Чередниченко…
— Свободен — оборвал конвоира кум — дверь за собой закрой. Понадобишься — позову.
— Есть!
Конвоир с шумом закрыл дверь, заключенный остался посредине кабинета. Среднего роста, с неприметным лицом, в обычной серой телогрейке и шапке, он входил в касту «мужиков» и был типичным мужиком — на вид. Но это было на вид…
— Садись — сказал кум — в ногах правды нет.
