Старый афганский бронетранспортер стоял на самой окраине кишлака, с открытыми люками. Он уже догорел, гореть было нечему. Душки конечно же постарались — забрали все что можно было забрать: все из укладки в том числе АГС-17, который должен быть в каждом БТР, взяли трофейное оружие, взяли пулеметные патроны из укладки — все это по военным меркам обладает немалой ценностью. Времени куражиться над пленными, как они это умеют делать — красный тюльпан или что-то в этом роде — не было, но что успели — сделали, твари. Прямо у выгоревших до корда, еще исходящих тяжелым, черным, вонючим дымом скатов в ряд стояли отрезанные головы. Больше десятка.
Капитан не мог командовать. Командование принял на себя один из лейтенантов — он командовал, организовывал зачистку села, прочесывание — все это нужно было сделать как можно быстрее. А капитан… а капитан медленно, как слепой, подошел к обгоревшему БТР, сел рядом с ним и обхватив руками голову закачался в каком-то безумном экстазе, словно молясь неведомому и кровавому Богу. Богу войны.
Он сломался.
Весна в этом году выдалась на удивление ранней. Где-то до двадцатых чисел марта держались морозы — а потом как прорвало. К средине апреля уже отшумели ручьи, отзвенела капель — и исходящая паром черная, жирная земля ждала пахаря, чтобы тот вонзил в нее плуг, и осеменил золотистым семенем — чтобы осенью земля могла вознаградить его за труд тяжелыми, наполненными зерном хлебными колосьями…
Старик был здесь. Он был странным, этот старик, очень странным. Сейчас он жил в деревне, бобылем, держал корову и находил утешение в простом крестьянском труде. Он так и не вернулся в госбезопасность после того как его освободили из лагеря в сорок первом по приказу Вождя, признав, что обвинения в его адрес были целиком ложными. Вместо этого он пошел на фронт простым солдатом и честно отвоевал всю войну, закончив ее в Праге. Судьба словно хранила этого старика — ни одной царапины за все время войны, хотя вне передовой он бывал редко. Он отказался вернуться во власть и потом, уехал в деревню, не стал даже председателем колхоза — так и работал простым агрономом. Нет, он не был озлоблен на власть, незаслуженно покаравшую его и едва не расстрелявшую. Просто он не хотел больше этой власти. Он не хотел больше никакой власти.
Но до сих пор на этом свете были люди, которые знали. Которые — помнили. И которые — навещали старика…
Черная Волга с номерами «МОС» свернула на обочину проселочной грунтовой дороги, остановилась рядом со старым колхозным УАЗом. УАЗ стоял у самого края дороги — а у забрызганной грязью по самую крышу машины, на каком-то пеньке сидел старик в грязной телогрейке. Он не курил — так и не приобрел этой пагубной привычки ни в лагере, ни потом в колхозе, где курили все поголовно — он просто сидел и смотрел куда-то вдаль, положив на колени свои крестьянские мозолистые реки.
Водитель Волги все-таки преодолел с честью раскисшую грунтовку — а между тем там было и такое место, в котором неопытный водитель мог «сесть» по крышу, потом только трактором и сковырнешь. В России две беды — и одна постоянно борется с другой.
Затормозив в нескольких метрах от УАЗа, водитель Волги покинул машину. Дородный, средних лет, в шикарном финском костюме, со старомодными очками — круглые стекла без оправы — он направился к старику прямо по всей грязи не обращая внимание на то, что шматки грязи попадают на штанины брюк, а туфли уже измазаны грязью напрочь.
Старик не подал ему руки, да он и не протянул ему руку. Просто он встал рядом со стариком и уставился туда же, куда и старик — на заканчивающийся перелеском косогор, на жирную, отходящую от зимнего сна землю.
— Мы начинаем… — тихо сказал он
Старик гулко откашлялся — подхваченный в лагере туберкулез преследовал его всю оставшуюся жизнь
— Когда?
— Наверное к зиме. Как все организуем.
Старик наклонился вперед, подхватил ком земли, начал разминать его мозолистыми пальцами
— Земля сыровата еще… — сказал старик, словно думая вслух — сеять рано. Подождать еще дней десять, и тогда…
— Вы ничего не скажете?
Старик бросил остатки земли, вытер руку о грязную полу ватника
— А что тебе сказать, Саша… — он обратился к своему собеседнику по имени, потому что знал его с четырех лет — ты сам все решил. Можно было бы сказать — Бог тебе судья — да я неверующий. Пожелаю как на фронте — удачи.
— Мы правы? Скажите — мы правы?
Старик покачал головой
— И да и нет, Саша. И да и нет. Нынешний первый… он ведь не с Марса прилетел, согласись. Кто-то его воспитывал, растил, кто-то по служебной лестнице продвигал. Ты думаешь, он один такой, убрать его — и все?
— А как в тридцатые порядок наводили?
