— В тридцатые… Знаешь… многие неправильно оценивают тридцатые. Мол, все на страхе держалось. На репрессиях. Чуть что — и пятьдесят восьмая. Дураки они… Разве можно целое государство, целый народ в страхе держать? Возьми меня. Ты думаешь, я не знал, что надо мной тучи сгущаются? Знал. Ты думаешь, я не смог бы сделать так, чтобы ни Сталина, ни Ежова, ни Молотова — никого из них на свете не было бы. Смог бы… Подо мной ведь профессионалы были. Профессионалы, Сашенька, каких и нет сейчас. Сейчас так, сад детский. Тот же Рамирес — он ведь по Гитлеру готовился. Операцию в последний момент отменили. А ведь мы тогда его считай, на позицию вывели, стреляй — не хочу. Не уйти, правда, было потом — но они и к этому были готовы, пожертвовать собой ради коммунистических идеалов, не задумавшись ни на секунду, правильно это или нет. Можно было бы и Усатого точно также… никакая охрана не справилась бы. Но мы ведь верили Саша. Верили в то, что все что происходит — правильно. Понимаешь, правильно! Даже если в какой-то момент неправильно поступили с тобой, то в целом все — правильно! Что все учтено. А сейчас веры нет. Люди не верят, понимаешь? Нет, не понимаешь.
— Понимаю…
— Не понимаешь. И никто из твоего поколения — не понимает. Вы в безверии родились, оттого и докатились до такого. Горбачев — то всего лишь закономерный итог безверия. Чем громче слова с трибун — тем подлее и страшнее дела. Причем всюду — сверху — донизу. Вот у нас в мехпарке слесаря. На работе ты не гость — унеси хотя бы гвоздь. Они ведь все такие. А это — самый низ. Слесарь гвоздь уносит. Первый секретарь обкома во взятках погряз. Генеральный секретарь партии страной торгует. Понимаешь, каков народ такова и власть — редко бывает по-иному. И слесаря, и секретаря обкома нынешняя власть очень даже устраивает.
— Так что же… Ничего не делать?
— Почему ничего не делать? Делать, Сашенька, делать. Какова бы Родина не была — но она все же лучше, чем чужбина. Делать надо. Задумайся над тем, что ты будешь делать потом.
— А что — потом?
— Вот и думай — что? Что ты будешь делать потом. Тем, кто родился в безверии — веру то ты уже не вернешь. А значит — и то, что сделали в тридцатых, сейчас — невозможно сделать. Делай по-умному, ищи умных людей, хорошо ищи. Ищи и давай им свободу. У нас очень умный народ, Саша. Он лошадь подковать не может как следует, а блоху — только так. Вот и ищи таких людей. Усатый в свое время не нашел, смурной был человек, жестокий — вот и довели страну. Это ведь он виноват, что после него — никого умнее Никитки не нашлось. Помни про это и не повторяй ошибок. Гайки не закручивай до упора. Сорвешь резьбу.
— Я понял… — сказал гость после долгого молчания
— Надеюсь… — усмехнулся старик — не скатись только в ежовщину. Страшное это преступление, Саша. Страшное. На всех на нас оно — и будет до конца жизни нашей. На всех, кто тогда не возвысил голос. Не остановил.
— Спасибо, дядя Костя.
— Да не за что. Навестил, порадовал старика. Может, заедешь, перекусишь. У меня то — всяко полезнее, чем даже в цэковской столовой
— Да нет, дядя Костя. Времени нет.
— Ну, тогда езжай. Удачи…
— Тебя на чем поймали?
— На сигарете. Тварь… — Шило глухо закашлялся
— Сука… — согласился и Скворцов.
Они пришли в себя уже не в кишлаке — непонятно где. Но по каким-то признакам — скорее даже по наитию поняли — Пакистан. Либо самая граница, один из пограничных кишлаков. Понятно хотя бы потому, что налета с воздуха здесь совершенно не боятся.
Они были в зиндане.
Зиндан — это такая яма в земле, метров пять-семь глубиной. Иногда накрытая чем-то, иногда нет. Голые, отвесные стены, иногда с отрицательным углом наклона — не выбраться. В таких ямах содержались заложники, пленники, рабы…
У них отняли все. Шнурки, пояса, ремни, срезали пуговицу со штанов. Естественно все оружие. Все, чтобы невозможно было бежать. Опытные, суки…
— Ты что-то помнишь? — спросил Шило
— Нет. Даже не стреляли. А ты?
— Тоже…
ГБшник. Тварь. Предатель…
За ними пришли через несколько часов — а может быть, им показалось что прошло несколько часов, в то время как прошло намного меньше времени — в зиндане время течет по особенному. Кто-то с грохотом, переговариваясь на хорошо знакомом, непонятном гортанном языке сдвинул в сторону стальную решетку, накрывающую дыру зиндана…
— Шурави! Сейчас вам веревку спустят. Попытаетесь бежать — убьем нахрен!
