– Я не об этом. А ничего другого ты точно не видишь?
Он ещё раз всмотрелся в зеркало, потом повернулся к ней, сунул оба револьвера в кобуру и положил Фурии руку на плечо:
– Послушай, с тобой и Пипом ничего не случится. Я буду сидеть всю ночь снаружи в коридоре и следить. Если надо, я пару дней продержусь без сна, в случае чего, позови – я же здесь.
Несколько месяцев назад Пип переселился со второго этажа вниз, в комнату рядом с ней. Она хотела, чтобы он был рядом, а он ничего не имел против. Но они – Фурия и Пасьянс – друг друга не понимали. Убийца Ариэля страха ей ни внушал, где бы он в настоящий момент ни обретался. По крайней мере, в данный момент.
Пасьянс действительно ничего не видел. Только она видела в зеркале буквенную толкотню.
– Ну ладно, – завершила она разговор, покосившись уголком глаза на своё второе «я», шевелившее губами из проворных буковок.
– Наверное, действительно просто дурной сон приснился.
Пасьянс кивнул, провёл ей своей рукой-граблей по голове и направился обратно к двери, напоследок подозрительно осмотрев замок.
– Похоже, это я его сломал.
– Ты мог бы воспользоваться ручкой. Дверь была открыта.
Великан потупился на носки своих сапог:
– Виноват.
Она отлипла от зеркала, подошла к нему и обняла, уткнувшись лицом в его грудь.
– Большое тебе спасибо за заботу. Кому дело до этой дурацкой двери?
– Правда?
– Честное слово.
Он довольно усмехнулся, на прощание приставил руку к полям невидимой шляпы и вышел, притворив за собой дверь, хотя замок больше не защёлкивался.
– Могу принести проволоку, – сказал он через стенку, – и закрыть её.
– И меня запереть?
– Гм. Пожалуй, не блестящая идея. Завтра же утром починю. Обещаю.
Читальная лампа вызывающе крутанула абажуром:
– Надо же, какой тупица!
– Что? – спросил Пасьянс.
– Всё нормально, – успокоила его Фурия и бросила на лампу укоризненный взгляд. – Пойду спать.
– Но ведь это так и есть, – прошептала лампа упрямо.
Кресло возликовало:
– Порядочно он на тебя страху нагнал!
Лампа направила свой свет ему на кожаное сидение.
– Ничего подобного, чего мне бояться такого…
– Эй! – одёрнула их Фурия. – Тихо. И выключите свет.
Лампочка тотчас же погасла, и оба замолчали. Фурия услышала шаги Пасьянса по коридору, потом скрипнул стул между обеими комнатами, на котором он нёс караул. Теперь ей стал ясен выбор Ариэля. Пасьянс, может, умом не вышел, но, вне всяких сомнений, был самой преданной душой во всём доме. Она взяла себя в руки и поставила стул перед туалетным столиком. Её отражение по-прежнему составлял сонм букв, вибрирующих, словно песчинки в пустыне во время землетрясения.
Сзади, на ночном столике, лежала её сердечная книга, откуда с кряхтеньем высунулся клюв.
– Ну что там ещё? – Сладко зевнул томик.
Фурия тихо вздохнула. Их духовная связь не мешала книге наслаждаться сном, гори всё вокруг синим пламенем.
– Ничего особенного, – успокоила она её.
Книга увидела в зеркале отражение Фурии и издала истошный визг:
– Царица Небесная!
Снаружи опять загромыхал Пасьянс.
– Всё в порядке! – крикнула ему Фурия. – Это петушиная книга!
Шаги приостановились, потом опять начали удаляться.
Клюв приглушил голос до шёпота:
– Скажи, заклинаю бородой Распутина[30], что это такое?
– То есть ты тоже видишь?
– Что я, слепая, что ли?
– Пасьянс ничего не заметил.
– Но я ведь твоя сердечная книга! – возмутился клюв. – Я вижу мир твоими глазами. Мы с тобой – одно целое!
– За исключением часов отдыха.
Сердечная книга замялась:
– Что, я опять храпела?..
Фурия подошла к книге и почесала ей мятую шейку.
– Совсем чуть-чуть. – Она взяла её с тумбочки и подошла к зеркалу – хотелось узнать, начнёт ли расплываться и книжное отражение.
На неё смотрела шестнадцатилетняя девушка с тёмными синяками под глазами, с растрёпанными русыми волосами, в слишком просторной и длинной белой футболке. Никаких дрожащих буквиц. Всё было опять по-прежнему.
Она нерешительно протянула руку и дотронулась до зеркала подушечками пальцев, так бережно, будто рисковала проткнуть его насквозь. Но под пальцами было только холодное стекло, а в зеркале – лишь знакомый портрет.
С минуту она простояла, рассматривая себя. Потом задула свечу, забралась с петушиной книгой под одеяло и провалилась в уютную защищённость темноты.
На следующее утро мир всё ещё лежал в обломках.
– Всё кончится очень плохо, – заявила Фурия, входя с Кэт в огромную кухню резиденции. – Дела и без того уже были так себе, а без Ариэля ещё больше экслибров уйдёт отсюда.
Она решила никому не рассказывать о событиях минувшей ночи, даже Кэт. Были темы поважнее. Смерть Ариэля словно магнит притягивала к себе всякую мысль, всякий разговор.
Трое экслибров, которые ещё в лесном лагере были поварами, словно лунатики, блуждали между несколькими сервантами. Кое-кто из их помощников утром вообще не явился, и эти трое исполняли свои будничные обязанности как будто через силу: надо было сервировать ежедневный шведской стол, вне зависимости от того, какая атмосфера царила вокруг.
