Пожелав присутствовать на поминовении Эмерика, Джоанна удивила себя саму. Она удивила себя саму, расстроившись из-за вести о его кончине. Предположила, что теперь, после того как не стало ни Брайена, ни Кристофера, Эмерик в конечном счете оставался последней живой связью с ее студенческим «я». И какими бы ни были оговорки Кристофера относительно Эмерика и его вклада в общественную жизнь, Джоанна всегда чувствовала к нему некоторую неизжитую нежность и обращение его с ней помнила исключительно как порядочное. И вот его тоже не стало. Прочтя в вестнике выпускника, что в конце февраля состоится поминальная служба, она знала, что намеревается приложить усилия, чтобы там оказаться.
Непростое путешествие от Грайтёрна до Кембриджа сложилось довольно гладко, и Джоанна прибыла на место, имея полчаса в запасе. Путаное переплетенье чувств охватило ее, когда она вступила во двор своего старого колледжа. Середина Великопостного триместра, вокруг полно студентов. Группами и попарно ходили они среди этих суровых, впечатляющих зданий, а Джоанна думала, что на вид не так уж сильно отличаются они от того, как выглядели она, Кристофер и Брайен более сорока лет тому назад. Беззаботные и обеспокоенные, уверенные и робкие, однако им здесь в целом очень как дома. Сегодня, впрочем, Джоанна чувствовала себя совершенно чужой. Падали редкие ледяные капли, она шла через двор, мимо центрального фонтана, из которого вода плескала на каменные плиты — порывами промозглого восточного ветра сдувало брызги. Она поплотнее запахнула пальто, подалась к ветру, продираясь сквозь него, устремляясь к убежищу дверей и вестибюля часовни.
До службы еще двадцать минут, но ряды уже заполнялись. Джоанна осмотрелась в поисках знакомых лиц, но собравшиеся в большинстве своем были либо гораздо старше, либо гораздо моложе ее. Она мельком проглядела порядок службы и увидела, что главную речь произнесет лорд Вэгстафф, Бишопс-Стортфорд (как она и предполагала), но он, судя по всему, еще не прибыл. Она уже приготовилась провести ближайший час в обществе себя самой, но тут рядом с ней на скамью опустился лысеющий дородный мужчина в старомодном твидовом пальто и сказал:
— Не будете ли очень возражать, если я тут сяду?
— Нисколько не буду, — отозвалась Джоанна, слегка сдвигаясь, чтобы предложить ему чуть больше места.
Мужчина устроился. Вопреки холодной погоде он слегка потел и промокал лоб носовым платком.
— Если я не слишком заблуждаюсь, — проговорил он, повертываясь на нее посмотреть, — мы знакомы. Джоанна Ривз, верно?
— Батюшки! Да, верно. Ныне Джоанна Мейдстоун. Но не уверена, что помню…
— Разумеется. Я изменился. Изменился ужасно. Всё в последние пять лет. Брюхо раздалось, а волосы выпали. Ничего не могу с этим поделать. То же случилось и с моим отцом. Ровно в том же возрасте. — Он протянул руку: — Джон Пул. Мы в тихом ужасе высидели вместе многие экзаменовки Куттса.
— Джон! Да, конечно, конечно. — Она тепло улыбнулась ему. Джон Пул был из скучных — непримечательный студент, доплетшийся до своей степени по философии со средненьким 2:2, и она за последние четыре десятилетия не посвятила ему и мимолетной мысли. Однако увидеть его сейчас была рада.
— Хорошая явка, — сказал он. — Ты издалека приехала?
— Мы живем в Беркшире, — ответила Джоанна. — Неподалеку от Эскота. А ты?
— Ившэм.
— О, как славно.
— И ты, очевидно, замужем. Дети?
— Дочь. Примула.
— И чем она занимается?
Это дало Джоанне возможность сказать с прихлынувшей материнской гордостью:
— Что ж, раз ты спросил — вот только что опубликовали ее первый роман.
— Правда? Замечательно. Поздравляю!
— Буквально сегодня в газете вышло интервью с ней.
— Великолепно. Непременно поищу.
Разговор на мгновенье усох. В иных обстоятельствах Джоанна далее задала бы ему какой-нибудь учтивый безобидный вопрос, но у нее было сильное ощущение, что он хочет спросить что-то у нее, но ему это трудно. Она предоставила ему время поискать слова и терпеливо ждала признания, или вопроса, или чего бы то ни было еще. Когда же оно возникло, она сразу же поняла, что могла бы это предвидеть.
— Вообще-то, — сказал он, — раз уж я теперь на пенсии, подумываю и сам написать роман.
— Правда? — сказала Джоанна, падая духом.
— Говорят же, что у каждого внутри есть книга, верно?
— Неужели? — А затем, из неохотного чувства долга: — Уже есть какие-нибудь замыслы?
— Я подумал, что можно опробовать руку на детективе, — ответил он самодовольным тоном, будто прежде это никому в голову не приходило.
Поздравить его со свежестью этой идеи она себя заставить не смогла, а потому, чтобы заполнить тишину, вдруг сказала:
— Как ни странно, именно детектив начала писать моя дочь.
— О, правда? И у нее получилось это издать?
— Ну, нет… Она человек скорее тихий и замкнутый, а потому всей истории я не знаю, однако, насколько я поняла, она пыталась писать что-то вроде детектива и экспериментировала с разными стилями — кажется, она сказала, с тремя разными стилями, — но результат ей не понравился. А потому она написала нечто другое. Совершенно другое.