— А. Понимаю, — сказал Джон Пул, хотя было совсем не очевидно, что он и в самом деле понимает. В любом случае Джоанна увидела возможность сменить тему, поскольку заметила, как пробиваются вперед новоприбывшие.
— А вот и Роджер Вэгстафф. Это же он, верно?
— Мне кажется, да.
Вэгстаффа сопровождали две женщины, обе выше его, обе в черном. Одну Джоанна узнала немедленно: вечно преданная, вечно присутствующая Ребекка Вуд. Вторую она не знала. Однако Джону Пулу удалось ей помочь.
— Так-так, — произнес он. — А это, надо полагать, дочь Эмерика.
— Лавиния? Боже праведный.
Джоанна обратилась к воспоминаниям о женщине, которая в последний их год в Кембридже жила в покоях Эмерика и украшала его салоны своим пением и прозрачной эльфийской красой. Стройная, соблазнительная, благословленная едва ли не потусторонним обаянием; кудесная — вот как именовали ее наиболее поэтически одаренные из них. Нельзя сказать, что ныне ее было не узнать, однако, несомненно, никакой потусторонности в ней не осталось. Она смотрелась целеустремленной, живущей на пределе шестидесятилетней женщиной, которой закачивают ботокс и подтягивают лицо до полусмерти.
— Все это переносит меня в прошлое, должен отметить. — На лице у Джона Пула возникла счастливая, затуманенная улыбка воспоминания. — Те салоны! Помнишь? Все те высокопоставленные гости, студенты-музыканты с их Бахом на клавесине.
— Мне всегда казалось, что это клавикорд, — сказала Джоанна.
Лорд Вэгстафф, Лавиния и Ребекка нашли зарезервированные для них места на скамье с краю у прохода, близко к кафедре, с которой Роджеру вскоре предстояло обратиться к собравшимся. Сидя за инструментом в западной части часовни, органист заиграл тихую, созерцательную музыку.
— Полагаю, они только вчера прилетели из Америки, — сказал Джон Пул.
— Из Америки? Что же там такое происходило?
— ККПД, — ответил он. — «Конференция консервативных политических действий». Крупнейшее событие года — для тех, кто имеет такие вот… убеждения. — Пул осмыслил свой выбор слова, решил, что его он устраивает, и продолжил: — Ты разве не следила за политической карьерой его светлости?
— Ну да, следила, наверное. Издали.
— Я всегда знал, что он дослужится до лорда. Вся система прогнила, а?
— Да. Боюсь, что так оно и есть.
— Я когда-то следил за его продвижением, — продолжил Джон, — читая блог Кристофера Сванна. Должен сказать, мне этого не хватает. Поразительный материал. Очень жаль мне было, что его не стало. — Он глянул на Джоанну и заметил, что упоминание этого имени ее задело. — Вы же близко дружили в свое время, верно?
— Очень даже. Мы и после остались друзьями. Бедный Кристофер. Мне его по-прежнему не хватает.
— Мне очень жаль. Надеюсь, это не… в смысле, надеюсь, он не очень мучился — ну или что-то в этом роде.
— Нет, — сказала Джоанна. — Умер он очень внезапно. В автокатастрофе. Ехал на конференцию. — Тут у нее возникла некая мысль. — Кстати, если ты в Ившэме, возможно, ты в курсе, где это случилось. Знаешь Рыбный холм?
— Ох, святый боже, да. Все знают Рыбный холм. Очень там опасный участок дороги. Происходи там больше аварий, я бы не удивился.
Джоанна сказала — задумчивее прежнего:
— Довольно странно все это случилось. Кристофер был хорошим водителем. И при дневном свете, утром. Может, просто ехал слишком быстро…
Тональность органной музыки внезапно изменилась — от созерцательной к воинственной. Собравшиеся выжидательно повернулись к притвору. Похоже, прибыли капеллан колледжа и его заместители — они медлили, перед тем как двинуться процессией к алтарю. Служба начиналась.
Через час Джоанна простилась с Джоном Пулом под аркой главных ворот колледжа, где они укрывались от отголосков дождя. Он спросил, что она собирается делать в остаток дня, и пригласил ее отобедать в «Плюще», но она измыслила маленькую ложь во спасение и сказала ему, что у нее есть некая работа и надо оказаться дома как можно скорее. Они пожали друг другу руки, после чего неловко расцеловались и разошлись.
Когда он надежно скрылся из поля зрения, Джоанна отправилась бесцельно бродить по Тринити-стрит.
Дождь закончился, затих и резкий восточный ветер. Джоанна шла медленно, впивая смесь знакомых и незнакомых примет места, новых лавок и заведений, обустроившихся в старых, давно любимых зданиях. Она размышляла о поминках Эмерика. Размышляла о поминальной речи Роджера Вэгстаффа и до чего чужеродной та ей показалась — с этим неумолимым упором на политику, казавшуюся такой далекой от болбочущей, застенчивой фигуры старого дона, какую хранила в памяти она. Хотелось бы ей, чтобы рядом оказались Кристофер и Брайен — обсудить это.
Почему отказалась она от предложения Джона Пула пообедать? Просто неприятна была ей мысль о том, чтобы полтора часа вести учтивую беседу, кивать ему, пока он пошагово обрисовывает свой детектив? Нет, дело не только в этом. В отсутствие своих близких друзей томилась она по уединению, а не по обществу. Ей нужно было время поразмыслить.