Проверка моей невиновности полностью

Завернув за угол с Сент-Джон-стрит на Бридж-стрит, она приняла, по ее меркам, смелое решение и зашла в «Митру», где заняла столик в углу и заказала себе плошку салата и полпинты лагера. Алкоголь посреди дня! Что она вообще себе думает? Уж сколько лет прошло, осознала она, с тех пор, когда она последний раз была в пабе в одиночку. Более того, была ли она в пабе одна вообще — за все годы супружеской жизни? С тех пор как вышла за Эндрю, до чего робкой она стала, до чего осмотрительной. Не он в том виноват, конечно. По большому счету, они были счастливы, и если острота из их брака уже вся выветрилась, так это на определенном этапе случается с любой парой. Но их мир за эти несколько лет в самом деле съежился — оба они из прихода последнее время никуда не выбираются, и лишь возвращение Прим из университета, возраставшая неугомонность Джоанны в тесноте Грайтёрна и скука жизни викария подтолкнули Джоанну увидеть, до чего сузились их горизонты.

Если все будет идти гладко, если не стрясется никаких медицинских бед, у них впереди еще двадцать лет вместе. На что их употребить?

Не отвечая на этот вопрос, Джоанна вышла из паба и двинулась обратно по Тринити-стрит, ум ее — добыча противоречивых, неоднозначных мыслей — качался между сожалением и хрупким оптимизмом. Ей хотелось бросить еще один последний взгляд на свой старый колледж, пройтись по Задам, встать на мосту и смотреть, как бегут у нее под ногами серые воды реки Кем, — в точности так же, как в бытность ее юной студенткой, полной надежд. Вновь проходя в ворота колледжа, она кивнула привратнику, встречавшему посетителей, — привратнице, до чего все изменилось! — и обошла величественный двор вдоль его северной и западной сторон. Она как раз проходила мимо двери в Гостиную феллоу, когда у нее зазвонил телефон. Прим.

— Привет, милая. Все в порядке?

Прим начала свой рабочий день точно так же, как начинала все свои рабочие дни, — шинковкой овощей и нарезкой рыбы.

Сперва овощи: применяя метод хангецу-гири, она тридцать минут резала полукружьями морковь, огурцы и баклажаны. Затем взяла имбирь, чеснок и зеленый лук, купленные свежими на рынке в то утро, и настрогала их тонкими круглыми кусочками, применяя метод усу-гири. Для разделки лососевого филе она отточила нож-янагиба и принялась нарезать рыбу все более и более тонкими ломтиками. Эта работа успокаивала, гипнотизировала. В некотором смысле она ничем не отличалась от того, чем Прим занималась на своей старой работе в аэропорту Хитроу, но имелась ключевая разница: теперь она работала на себя — или, во всяком случае, на себя и Рашиду, — и поразительно, до чего более осмысленными в результате ощущались все эти однообразные действия.

Раш приехала позже, примерно в половине двенадцатого, и бурлила возбуждением. У нее с собой была газета, она с шиком вытащила ее из саквояжа.

— Я уже прочитала в Сети, — сказала она, — но нам нужен и бумажный экземпляр, правда же? Какое шикарное фото. Ты довольна?

Она раскрыла перед ней газету, и Прим смотрела на портрет, сколько могла вытерпеть, то есть около трех секунд.

— У меня вид пожилой школьной учительницы из папиных старых черно-белых фильмов, — сказала она.

— Чепуха. Как тебе статья-то вообще?

— Я не читала.

— Ой, да ё-моё, Прим. Отложи нож и сядь-ка на минутку, а?

Они сели друг напротив дружки у разделочного стола, и Раш вознамерилась прочитать вслух все целиком, но через несколько фраз сдалась — под натиском возражений Прим — вплоть до: