Несколько лет спустя в своей великолепной книге «Ящур ящика: Мемуары разочарованного телевизионщика» (которую я рекомендую всем интересующимся прискорбным упадком государственного телевидения в этой стране) ветеран-телепродюсер Алан Бимиш описал Генри Уиншоу в его поздние годы как «одутловатого злобного огрызка… [который] пялился на меня через стол, колотил кулаком и гавкал, будто бешеный пес». С этим мои воспоминания о его выступлении в тот вечер, бесспорно, стыкуются. Он дал зачин слушаниям, разразившись хриплыми упреками в адрес «липовых претендентов на блага, присосавшихся к мамкиной титьке государства», и был вознагражден за свои старания многочисленными взрывами аплодисментов и солидарными воплями. Ближе к концу, когда негодование его набрало неслыханную мощь, шею ему раздуло так, что его крапчатый галстук-бабочка того и гляди, как мне показалось, отлетит прочь. Следом слово предоставили мистеру Дженкинзу, и он за несколько минут убил наповал все, что было в зале живого, умеренной, рациональной, успокаивающей речью, в которой подчеркивались достижения послевоенного лейбористского правительства, но подмочил свои же доводы, уйдя в сторону с рассуждениями о том, что профсоюзы отбились от рук и их надо приструнить. За его вклад в дискуссию ему воздали сдержанными хлопками, после чего встал Роджер Вэгстафф.
Тут отметим, что было нечто комичное в зрелище верещавшего до сипоты Генри Уиншоу, в том, как лицо его делалось все пунцовее, а вены на лбу выпирали так сильно, что казалось, будто у него сейчас приключится аневризма. Он был окаменелостью, динозавром, и на этом основании смеяться над ним было легко. Но к Вэгстаффу это было неприменимо. В его спокойной юной рациональности было нечто холодившее кровь. Язык его оставался безэмоционален, а утверждения подкреплялись убедительной статистикой, по временам взятой из бумаг, которые подавала ему Ребекка Вуд, выступавшая в роли своего рода неофициальной помощницы. Костюм на Вэгстаффе сидел уж так ловко, стрижка была уж такая четкая, тон уж такой вкрадчивый и разумный, что легко ускользала то и дело чудовищность того, что́ он предлагает, — а предлагал он, по сути, общество, основанное целиком на принципе выживания наиболее приспособленных.
— Беднейшие среди нас, — рассуждал он, — бедны не просто так. Не потому что злая судьба сдала им паршивые карты, а потому что в свободном обществе — в таком, как в великой нашей стране, — одни и те же возможности доступны каждому, бери не хочу. Следовательно, если вы не берете, сказать мне вам остается лишь два слова: САМИ… ДУРАКИ.
— Вздор! — закричал Крис, не в силах сдержать негодование. Оделен он за это был снисходительной улыбкой Вэгстаффа и фирменной нахмуренностью Ребекки.
Я заметил персону, сидевшую в ряду у них за спиной. Согласно кивавшую. Иногда чуть морщившуюся, когда звучало что-нибудь поразнузданнее, но в целом наблюдавшую происходящее с благосклонным снисходительным одобрением. Профессор Эмерик Куттс. Должен сказать, я был удивлен. Что-то происходило в зале в тот вечер. Давала себя прочувствовать политика нового толка — жестче, злее, лютее той, к какой мы привыкли. Доволен ли был этим Куттс? Действительно ли хотел, чтобы его движение пошло такой дорогой?
Каких бы фурий ни ждали мы увидеть нападающими на последнего участника дискуссии, и близко не сравниться им было с тем, какие унижения ему пришлось претерпеть на самом деле. Едва ли тридцать секунд миновало с начала его речи, как началось освистание. Заметались по залу вопли «Коммуняка!», «Левак!», «Троцкист!» и «Обсос!». Вслед полетели снаряды — поначалу бумажные дротики, вскоре после бомба-вонючка, ракетка для сквоша, рулон туалетной бумаги, кусок бисквита, мокрая фланель и тухлый помидор. Надо отдать ему должное, Майкл продолжил выступать, однако его тщательно выбранные цитаты из Ная Бивена и Тони Бенна[69] потонули во всеобщем вое неодобрения. В конце концов, еще до того, как смог он подытожить сказанное, и в ответ на негласный знак Роджера Вэгстаффа — всего лишь кивок и поднятый указательный палец — четверо крупногабаритных членов-старшин команды регби из колледжа Сидни-Сассекс ринулись на несчастного оратора, прижали его к земле и одним стремительным и беспощадным движеньем сдернули с него штаны. Рой Дженкинз взирал в бессильном ужасе, чуть съежившись, опасаясь стать следующим. Но его хотя бы избавили от унижения. В трусах-плавках, пока считали голоса и оглашали результат, пришлось сидеть одному Майклу.
Предложение поддержали 183 голоса против 27.