То был погожий теплый вечер в середине мая, и в самой просторной комнате немаленьких покоев профессора Куттса нас столпилось, я бы сказал, человек двадцать пять или тридцать. Кто-то из Святого Стефана, многие — из других колледжей. Были здесь и доны, и студенты, и аспиранты. После обязательной игры на клавикорде (или то был клавесин?) представили приглашенного гостя. Он был мелким министром в текущем правительстве, перекормленный торс томился в узилище пошитого портным костюма-тройки, пока его хозяин потчевал нас многословным изысканьем на тему «Нравственная аргументация имущественного неравенства». В сути своей доклад сводился к тому, что профсоюзы необходимо задавить не потому, что они воинственны и желают держать страну в заложниках своими забастовками, а потому что это попросту в долгосрочных экономических интересах страны — недоплачивать своим рабочим. Частную прибыль, по его убеждению, необходимо максимизировать — лишь так управленческий слой получит должный стимул стремиться к эффективности и продуктивности. А если людям наверху хорошо оплачивать их труд, они будут тратить свои деньги и рано или поздно все распределится по всему обществу — не посредством налогообложения богатых, а естественным и неумолимым действием свободного рынка.
Теперь-то я понимаю, что слушал тогда раннего поборника «экономики просачивания благ». В то время такого понятия не существовало, а если и существовало, я с ним знаком не был. Так или иначе, я счел, что человек тот болтает несуразную чушь, однако из уважения к Джо язык придержал. Позорить ее и получить клеймо как ее «северный дружок-большевичок» мне не хотелось. А потому я сидел и слушал, зайчик-паинька, саму речь и последовавшее за ней обсуждение (сведшееся к тому, что докладчик в своих рассуждениях зашел недостаточно далеко), после чего наградил себя, позволив дворецкому — да, там был дворецкий, не знаю, откуда взявшийся, — налить мне бокал доверху.
Джо разговаривала с первокурсницей, сидевшей с нею рядом, и занять я себя мог только вином и куриными волованами, которые Куттс на этой последней встрече предложил как угощение. Я наблюдал, как почти все остальные гости прощались и расходились. Наконец сам великий человек обратился ко мне с несколькими словами — возможно, в порядке намека, что и мне уже пора:
— Неплохой совиньончик, а? Я бы предложил вам еще, но это, похоже, последняя бутылка.
К стыду моему теперь, я поднял бокал к свету, словно смыслил что-то в вине, и промолвил в попытке произвести на него впечатление:
— Очень славный, очень питкий. Хорошего года явно.
Он учтиво кивнул — совершенно способный, не сомневаюсь, разглядеть первостатейного пустомелю, когда такой ему попадался, — после чего откланялся, простился с Джо и исчез в недрах квартиры.
— И как тебе все это? — спросила у меня Джо пару часов спустя. Мы лежали в постели у нее в комнате во Дворе Леонарда и наслаждались минутами посткоитальной дремоты. Ее голова лежала у меня на плече, а я одной рукой гладил ее по волосам, а другой… Впрочем, наверное, в подробности вдаваться не стоит.
— Чушь, — сказал я немногословно. — И чушь опасная, раз уж на то пошло. Эти люди не хотят процветающего общества. Они просто хотят побольше денег себе самим и своей шатии.
— Надо было тебе что-то сказать, раз так.
— Правда? Тебе бы такого хотелось?
— Да. Я ждала, что ты так и поступишь. Оживило бы всё. А иначе получилось, что ты после того, как все ушли, поблагодарил Эмерика за то, что он налил тебе хорошего вина. — В ответ на это я поначалу ничего не сказал, уж так уязвила меня ее критика. Джо же продолжала, размышляя вслух: — Куда все ушли-то
На это я толком не обратил внимания, все еще озабоченный тем, до чего разочарованной во мне она показалась. Неужели до сих пор меня удерживала светская неловкость, глубокое ощущение классовой неполноценности, а может, истина и того хуже? Неужели Кембридж успел пропитать меня, расшатал мои глубинные убеждения?
Я повернулся к Джо и спросил с неким рвением в голосе:
— Это позорно было — сказать вот то, про вино? Говори честно, я сегодня вел себя как дурак?
Джо осмыслила вопрос, но на него не ответила. Лишь улыбнулась себе, хохотнула и сказала:
— Ну хоть не спросил, велики ль у него епархеня.
В порядке постскриптума к той истории можно вкратце сказать о том, как отозвались на нее мои родители несколько месяцев спустя, когда Эмерик как-то раз вечером возник на телеэкране. Дело было примерно посреди долгих-долгих летних каникул (боже, как нескончаемо они тянулись), мы с родителями смотрели какую-то комедийную программу по телевизору — и тут началась поздняя передача, посвященная книгам. Обычно в нашем доме такое терпят не дольше пяти минут, но как только я увидел, что в ней участвует Эмерик, я показал на экран и сказал:
— Я знаю этого человека.
Папа взглянул на меня потрясенно.
— В каком смысле знаешь?
— Преподает в Кембридже, — ответил я. — Приглашал меня к себе на вечеринку.