В конце той беседы отец Алексей предложил исповедаться. Объяснил это так: не ему нужно рассказать о плохих поступках, он не услышит ничего нового. Он слышал в своей жизни всё, абсолютно всё. Просто исповедь – свидетельство раскаяния, желания отвергнуть зло. Бог простит, но должен быть шаг навстречу. Смертны все, но никто не знает свой последний час. А душа должна быть легка, без груза греховного, потому что ей предстоит дальний путь. Вот как-то так, простыми словами, священник объяснил всё это…
Никогда не исповедовался и даже не сразу смог сосредоточиться, довериться, в голове только мелькали глупые кадры из фильмов, когда в исповедальне человек рассказывает о преступлении, а потом ширма отдёргивается, а вместо священника – полицейский с наручниками. Но стал рассказывать и само вдруг пошло, поплыло потоком… Вспомнилось немало всякого, что накопил за полвека. Вроде и добрый, и любящий, работящий, и уважают меня, но… Конечно, были плохие дела, за которые стыдно. Начальника своего первого подсидел я тогда, интриговал даже. Убрали на пенсию, а меня – на его место. Пробег подкрутил перед продажей машины, чтобы цену надбавить. Матери звонил не так часто, как нужно было. Сестре помогал меньше, чем следовало, забывал о ней… С секретаршей тогда кобелировал, хотя в отношениях уже был, и прочных, серьёзных, до сих пор ведь мы вместе. Сыну, как помню, подзатыльник отвесил, подростки невыносимы бывают, но не стоило бы. Не здороваюсь с одним человеком, хотя не вспомнить уже, из-за чего полаялись. Соседей не знаю по именам, неудачниками их считаю. На тренировке тогда видел ведь, что партнёр слабее, не успевает защищаться, но бомбил его со всей дури, скоростью своей красовался. Травму нанёс… Заносит иногда на работе, людей обижаю в запарке, по всякой ерунде, если вдуматься… Да и всё остальное бывает. Осудить, мимо пройти, сплетню бабскую выслушать и дальше передать… Много грехов.
Священник слушал очень внимательно, иногда задавая вопросы и повторяя: «не забывай ничего». И слова эти – «не забывай ничего» – странным образом раскрывали душу, заставляли вспомнить всё-всё, давно пройденное и ушедшее… Слова эти были словно отзвуком каких-то похожих слов, слышанных когда-то, в прошлой жизни…
А потом… Отец Алексей назвал семь смертных грехов, делая паузу после каждого, задумался, поднял голову и взглянул уже не по-доброму, а строго, пронзительно. Наконец глубоко вздохнул и сказал так:
– Мы все делаем много зла, не только делами, но и мыслями. Чаще всего – мыслями, которые не видны никому, кроме Создателя… и Врага. Очень важно сейчас вспомнить, не забыл ли ты что-то… Самое главное – не испытывал ли ты когда-нибудь ненависти к ближнему своему, не желал ли кому-то смерти?
На это нечего было ответить. Вроде нет, живём ведь в мирное время. Ссорился, конечно, ругался, но чтобы до такого… Нет.
Отец Алексей ещё раз вздохнул, звучно и торжественно прочитал разрешительную молитву, благословил и ушёл. Затихающие шаги долго слышались в пустом больничном коридоре.
…На рассвете он проснулся от чувства, что остановилось сердце. Перед глазами была больничная кровать, на ней лежало его собственное тело с раскинутыми руками. Тело удалялось, уходило вниз и в последний раз он почувствовал что-то телесное, импульс оставленной беспомощной плоти, отозвавшейся болью, скованностью, изношенностью, прожитыми годами…
За окнами начинало светлеть, но вот исчезли и окна, и здание больницы, и чёрно-белый город, потерявший все краски…
Поднимаясь всё выше, он чувствовал возрастающую лёгкость. Всё, что было прежде – лишь оцепенение, наваждение… Настоящее – впереди, все события, жизнь, вся любовь, всё невыразимое и невмещаемое, всё начнётся сейчас, не кончаясь вовеки…
Душа стремительно летела вверх, всё сильнее ощущая притяжение неба, возвращаясь в свой дом. Облака разлетались в стороны, открывая бездонную синеву, за которой – неохватное, немыслимое счастье…
Душа полнилась, переполнялась блаженством и внезапной, нежданной, небывалой силой. Невидимые крылья распахнулись на ширину горизонта, и ещё дальше, и с каждым мигом приближалось долгожданное, бесконечное… Море света, где нет места для печали и смерти.
Душа возносилась всё быстрее, молнией проносясь сквозь прозрачный небесный огонь, вся охваченная синевой, вверх, к благодатному Солнцу, к твердыне неба, радостно дрожащая, завлекаемая чем-то неведомым, но родным, сияющим, прекрасным…
Все человеческие слова давно остались внизу, их не было больше, они отпадали, ненужные, жалкие, не способные ничего передать, ничего из того, что вокруг… А вокруг были – скорость, полёт, лёгкость и счастье, мощь и сияние, блеск первозданный… Вот-вот, вот сейчас покажутся границы безграничного Царства Небесного…
Все слова исчезли окончательно, осталось лишь несколько…
Но от них, от оставшихся земных слов, счастливой душе вдруг почудилось… Что нарастает и приближается какая-то тяжесть, нечто неясное, грозящее, неотвратимое… Приближается гибель. Лютым холодом повеяло снизу, от покинутой земли.
