Он пошёл, приглядываясь, всё ближе, ближе к уменьшающейся тени и увидел, что она по-прежнему лежит на асфальте, прямо на брошенном кем-то газетном свёртке. Странная тень. Мистика. Вот так и возникают религиозные суеверия. У кого-то обман зрения, а потом сектанты раздувают его в чудеса и пророчества. А свёрток не похож на мусор… Аккуратный прямоугольный свёрток. Оглянувшись, стесняясь своего движения, он быстро наклонился и поднял какую-то вещь, оказавшуюся неожиданно тяжёлой. Завернул за угол на всякий случай.
Внутри хрустящего, нечитанного разворота «Ленинградской правды» он увидел деревянную дощечку с металлическими вставками по краям, совсем стёртыми, исцарапанными… И что-то нарисовано… Или вырезано… Выжжено?
Изображение почти исчезло от времени, очень приблизительно проглядывались лишь два каких-то тёмных, почти чёрных овала, побольше и поменьше, словно прислонившихся друг к другу, а по краям была высохшая краска или вроде того…
Дощечка была очень тёплой, нагретой солнцем.
Вдруг он заметил, что на поверхности дерева, под его пальцами, появился след, словно пальцы были запачканы сажей. Он поднял ладонь – она была чистой. Провёл пальцем по краю картины – вновь протянулась грязная полоса. Необъяснимо. Она что, из такого чувствительного материала, который пачкается даже чистыми руками? Это же просто старое дерево. Наверное, порода такая.
Почему-то он продолжал держать и рассматривать находку. Случайная, брошенная кем-то вещь притягивала взгляд.
Что-то тайное в ней скрывалось… Несказанное. Сильное, несокрушимое, но и трогательное, доверчивое… Что-то было… В нежном наклоне большого овала… В трепетном движении маленького овала навстречу… Овалы были словно невидимо связанные, тянущиеся друг к другу, как живые любящие существа…
Видно было теперь, что картина светла, по краям она – цвета оплавленной свечи, чистого багряного янтаря… С каждым мгновением цвет проступал всё сильнее, играя, поблёскивая, как течение золотоносной реки под тающим льдом… Цвет двигался, переливался, разгорался как пламя, как зарево… А в сердцевине… Она словно светилась сама, чудным невечерним сиянием… Тем умиротворяющим прощальным светом, который оставляет над краем земли только что зашедшее солнце… И неведомый смысл проступал, вся картина манила, уводила в себя, в свою глубь, в бесконечность…
Сквозь него проскользнула волна аромата от скошенной травы, перед ним развернулось безбрежное поле, сплошь покрытое синими цветами льна… С пятью лепестками на каждом, на всех…
А за полем, за горизонтом, проносились мгновения, годы, века, отпечатываясь, оставляя себя на картине… Сколько зим и вёсен улетело прочь, пока она лежала забытой… Но она оставалась прежней. Она была над землёй и снегами, над облаками, над звёздами… Смыслом её были – красота и надежда, послание, сопротивление, оборона и штурм – одновременно…
Вдруг он понял и не поверил себе. Неизвестно почему, но сейчас он твёрдо знал, что держит в руках… Оружие.
На голову упали несколько крупных капель дождя. Инстинктивно он прижал картину к груди и сердце вдруг отозвалось, вздрогнуло, стало биться медленнее, медленнее… И замерло.
Он стоял посреди безумного мира.
Повсюду, едва не толкая, не замечая его, бешено сновали толпы существ, они метались между развалин, обломков, вокруг огромных идолов, беззвучно кричали что-то, рвали и топтали друг друга, взбирались куда-то по головам, падали, тонули в трясинах, разбрасывали прах, лежащий повсюду, рыли, закапывались в него… Рядом текла река, раскалывая город пополам, но воды в ней не было, лишь коричневая ядовитая накипь, в лопающихся пузырях, и немыслимо было представить кошмарное море, в которое вливаются такие реки, а на берегу, осыпающемся, катящемся в бурлящую накипь, какой-то человек, кажется, женщина, закутанная в тряпки, еле видная в темноте, дрожащими руками вынимала что-то из обугленной стены… И во всём, что вокруг, были боль, искажённость, тьма, наполненная злобой, холод смертный…
Видение исчезло и к нему стали возвращаться слова.
Он стоял в неизвестной стране, в незнакомом городе, не зная ничего, не помня себя, не имея даже человеческого имени…
Страшные вопросы возникали из воздуха и били его беспощадно. Чем я занимаюсь в жизни? Что я делаю? Кто я? Политический работник в сфере культуры? Что это значит? Что останется после меня? На что я трачу свою жизнь? На что она уходит перед тем, как… Перед тем как я стану… Пеплом из крематория…
Наваждения вновь отступили и он вдруг почувствовал себя… Только что рождённым, впервые или заново… Не сотрудником, не аппаратчиком, не кандидатом наук, не коммунистом, не ленинградцем… А просто ребёнком, широко раскрытыми глазами смотрящим на мир. Светлый, радостный, яркий… С надеждой на чудо…
