Павлов с возмущением говорил о буржуазных психологах-идеалистах:
— У них, по-видимому, имеется желание, чтобы их предмет оставался неразъясненным, вот какая странность!
Великий русский биолог Климент Аркадьевич Тимирязев также горячо спорил с учеными, разделявшими взгляды Дюбуа-Реймона, адресуя им негодующие слова:
— Какой-то мистический экстаз невежества, бьющего себя в грудь, радостно причитая: «Не понимаю! Не пойму! Никогда не пойму!»
Из сказанного видно родство идеалистической философии и религии. Так было с самого начала их появления и так будет до полного ухода их обеих в прошлое.
То, что для Дюбуа-Реймона было загадкой, современным психологам в значительной степени уже понятно. И именно поэтому возникает множество дополнительных вопросов.
Наши знания можно сравнить с расширяющейся сферой. Чем шире сфера, тем больше точек ее соприкосновения с еще неизвестным. Увеличение сферы знания приводит к появлению новых нерешенных проблем. Когда объем знаний увеличивается, решаются и они.
Буржуазные ученые нередко называли и сегодня нередко называют учение о коммунизме религией. Но и от советских людей иногда можно услышать:
— Коммунизм — моя религия!
У первых это скрытая идеологическая диверсия, проявление их антикоммунизма. У вторых — неправильное выражение своих мыслей, а иногда, возможно, и отголосок старых ошибок А.В. Луначарского и Горького.
Полную ясность в этот вопрос внес в 1909 году Ленин.
«Можно ли при всех условиях, — писал он в статье „Об отношении рабочей партии к религии“, — одинаково осуждать членов с.-д. партии за заявление: „социализм есть моя религия“ и за проповедь взглядов, соответствующих подобному заявлению? Нет. Отступление от марксизма (а следовательно, и от социализма) здесь несомненно, но значение этого отступления, его, так сказать, удельный вес могут быть различны в различной обстановке. Одно дело, если агитатор или человек, выступающий перед рабочей массой, говорит так, чтобы быть понятнее, чтобы начать изложение, чтобы реальнее оттенить свои взгляды в терминах, наиболее обычных для неразвитой массы. Другое дело, если писатель начинает проповедовать „богостроительство“ или богостроительский социализм (в духе, например, наших Луначарского и Ко). Насколько в первом случае осуждение могло бы быть придиркой или даже неуместным стеснением свободы агитатора, свободы „педагогического“ воздействия, настолько во втором случае партийное осуждение необходимо и обязательно. Положение: „социализм есть религия“ для одних есть форма перехода от религии к социализму, для других — от социализма к религии».
Когда же человек говорит: «Я верю в коммунизм!» — это не значит, что коммунизм является для него религией. К этим словам относится все сказанное выше об уверенности, о доверии человеку. Мы верим в коммунизм потому, что знаем законы развития общества. Это не та вера, которая враждебна знанию, а это чувство уверенности, полностью опирающееся на знание. Психологически здесь все ясно и понятно.
В газету Французской коммунистической партии «Юманите» пришло письмо.
«Как и вы, я являюсь горячим защитником рабочего класса и все более решительным противником капитализма, — писал его автор. — Как и вы, я считаю, что коммунизм или экономический социализм — это самая справедливая, самая плодотворная и самая способная сделать людей счастливыми и братьями система. Но я христианин и являюсь все более убежденным верующим. Поэтому я задаю вам серьезный вопрос:
— Совместимы ли коммунизм и христианство? Если бы мы могли объединиться, но очень искренне и без задних мыслей, на основе подлинного взаимного уважения…
Несомненно одно: мы горим одной и той же любовью — любовью ко всем людям.
В таком случае не можем ли мы договориться друг с другом, чтобы построить на земле лучший мир?»
Редакция газеты, опубликовав 7 сентября 1966 года это письмо, ответила на него так:
«Можем ли мы, коммунисты и христиане, договориться друг с другом, чтобы построить на земле лучший мир? Ничто не кажется нам более желательным. Таков смысл политики „руки, протянутой католикам“, которую уже несколько лет проводит наша партия. Не только нет никакой несовместимости, мешающей осуществить это согласие, но оно даже кажется нам необходимым, для того чтобы подготовить демократическое будущее.
Однако такое согласие отнюдь не означает какое-то совпадение философий. Мы являемся материалистами. Мы намерены оставаться материалистами, точно так же как вы, несомненно, хотите оставить неприкосновенным свой идеал христианина. Взаимное уважение, которое мы должны проявлять друг к другу, требует полной ясности».
Я с интересом прочел все это. Не потому, что считал возможным оценивать политику «руки, протянутой католикам», а потому, что в этом диалоге для меня, как психолога, были важны две стороны вопроса: может ли верующий быть активным участником строительства коммунизма?
