Вопреки желанию отца, он из семинарии перешел на естественный факультет университета. Своей невесте он прямо писал:
«Сам я в бога не верую и никогда не молился».
Вот несколько высказываний о Павлове его учеников. Ближайшая сотрудница и друг его Мария Капитоновна Петрова писала:
«Я в течение 25 лет находилась в постоянном контакте с ним, много раз слышала его высказывания по этому вопросу. Он, конечно, был атеист и иным быть не мог».
Л.Н. Федоров рассказывал, что один слушатель задал Ивану Петровичу такой вопрос:
— Уважаемый Иван Петрович! Я приехал за две тысячи верст, чтобы спросить у вас, есть ли бог?
И Павлов ответил:
— Если вы у себя поблизости не нашли подтверждения существования бога, то какая у вас уверенность в том, что вы найдете это подтверждение вдали за две тысячи верст? Глупо на это тратить время.
Вся суть разработанного Павловым учения о высшей нервной деятельности, вся суть его непримиримой драки с идеалистами — психологами и физиологами несовместима с религиозным мировоззрением.
Жена Ивана Петровича, религиозный человек, также сказала у его могилы, что Иван Петрович был неверующим и что вся его работа была направлена к отрицанию религии. Ведь только из уважения и любви к ней он соблюдал известную видимость религиозных обрядов. Так, на одной из «сред», накануне праздника пасхи, он сказал:
— Наступают каникулы, я человек неверующий, но я привык к определенному жизненному стереотипу и в лабораторию ходить не буду, а кто хочет, может ходить или не ходить.
Большой интерес представляет следующее высказывание Ивана Петровича о происхождении религии, полностью совпадающее с марксистскими взглядами:
— Когда человек впервые превзошел животное и когда у него явилось сознание самого себя, то ведь его положение было до последней степени жалкое: ведь он окружающей среды не знал, явления природы его пугали, и он спасал себя тем, что выработал в себе религию, чтобы как-нибудь держаться, существовать среди этой серьезнейшей, могущественнейшей природы.
Павлов глубоко и правильно объяснял проявления религиозности больных:
— Мне казалось бы (и это вполне естественно), что раз человек обижен жизнью, раз у него несчастье такое, что нет надежды на счастье, благополучие и т. д., то что тут удивительного, что человек обращается к религии и рассчитывает на помощь свыше.
А вот что сказал Иван Петрович Павлов по поводу другой больной:
— Тогда, конечно, будешь от такой дрянной действительности больше удаляться, будешь мечтательной, будешь религиозной, потому что религия существует не для радостных, для веселых; в жизни она не нужна, это присказка, а для таких она какая-то надобность, это выход известный.
Я думаю, что сказанного достаточно, чтобы получить правильное представление о взглядах на религию И.П. Павлова.
— Можно с правом сказать, что неудержимый со времен Галилея ход естествознания впервые заметно приостанавливается перед высшим отделом мозга или, общее говоря, перед органом сложнейших отношений животных к внешнему миру. И казалось, что это — недаром, что здесь — действительно критический момент естествознания, так как мозг, который в высшей его формации — человеческого мозга — создавал и создает естествознание, сам становится объектом этого естествознания. Так начал Иван Петрович Павлов свой доклад «Естествознание и мозг» в 1909 году на съезде естествоиспытателей и врачей. Это был гимн непререкаемой мощи науки.
Этим Павлов продолжил жаркий спор, который начал в конце прошлого века немецкий естествоиспытатель Эрнст Геккель с Эмилем Дюбуа-Реймоном. Спор вошел в науку под названием, которое я дал этому рассказу.
В 1872 году физиолог Дюбуа-Реймон свою публичную речь «О границах познания природы» закончил словами:
— В отношении к загадкам телесного мира естествоиспытатель давно уже привык с мужественным ограничением высказывать свое ignoramus (не знаем. —
Эрнст Геккель горячо возражал Дюбуа-Реймону и его сторонникам, активно борясь против тезиса ignorabimus. Его книга «Мировые загадки» «пошла в народ». «Популярная книжечка сделалась орудием классовой борьбы», — говорил о ней В.И. Ленин, высоко ее ценивший.
И Дюбуа-Реймон и Геккель оба говорили о семи «мировых загадках», две из которых относятся к физике, две — к биологии и три последних — к психологии:
1) сущность материи и силы;
2) происхождение движения;
3) происхождение жизни;
4) целесообразность природы;
5) возникновение ощущения и сознания;
6) возникновение мышления и речи;
7) свобода воли.
Но Геккель страстно и убедительно доказывал, что о них о всех можно сказать только: пока не знаем. И в этом споре, конечно, он был прав. Недаром против него ополчились все темные силы церковников, не остановившиеся ни перед ложью и клеветой, ни даже перед покушением на его жизнь.
— Не знаем, но узнаем, — говорили Геккель и Павлов.
