Но теперь времена не те. В последние годы отношение отдельных религиозных людей и религии в целом к науке начинает существенно меняться. Верующие начинают понимать, что спорить с выводами науки нелепо, и всякие «обезьяньи процессы» и анафемы еще более губят авторитет религии.
Потому церковь в последнее время ищет пути примирения религии с наукой, пути использования науки для укрепления религии. Вместе с тем некоторые буржуазные ученые в своей борьбе с марксизмом и коммунизмом пытаются опереться на различные проявления религиозного сознания (иногда пассивности, иногда фанатизма и т. д.)
Иными словами, сейчас отмечаются взаимные попытки контакта религии и науки, но в ее наиболее реакционных формах.
Но это только новый этап смертельной, непримиримой борьбы как науки с религией в общественном сознании, так и научного мировоззрения, опирающегося на знания и мышление, с религиозной психологией, опирающейся на веру, в сознании отдельных людей. Эмоции могут помешать мышлению, но только временно. В конечном итоге у здорового человека всегда мышление берет верх над эмоциями.
Исход этой борьбы предопределен. Там, где наука делает шаг вперед, религия отступает.
Под таким заголовком 25 апреля 1964 года в «Литературной газете» была опубликована статья, опровергающая опыты ученых над так называемым «феноменом Розы Кулешовой».
Советский журналист, увы, забыл, что не только вера враждебна знанию. Неверие, являющееся по существу проявлением веры, но с отрицательным знаком, также враждебно знанию.
— Вера и неверие — это лишь различные стороны одного и того же психологического факта… Напротив, в сомнении мы видим сильный, хотя и временный, разрыв со всякой верой, — писал в 1902 году богослов П.П. Соколов. И это верно.
А.П. Чехов в рассказе «Письмо к ученому соседу», высмеивая безграмотное и самонадеянное неверие в науку, написал от имени невежды Василия Семи-Булатова крылатые слова, ставшие формулой неверия:
— Этого не может быть, потому что этого не может быть никогда.
Но есть еще одна формула неверия, отождествляющая его с верой.
— Защищая свой разум против такого сумасшествия, человек должен иметь веру, крепкую как алмаз, так, что, даже будучи не в силах объяснить фокус, с помощью которого была достигнута иллюзия, он при всех обстоятельствах должен оставаться при своем убеждении, что в целом вся штука есть ложь и невозможность.
И та и другая формула неверия — это не что иное, как проникновение религиозной психологии в науку. Никакой принципиальной разницы с формулой Семи-Булатова здесь нет. И тут и там вера подменяет знание. И та и другая формула противна науке и тормозила ее развитие, ибо агностицизм, т. е. признание непознаваемости чего бы то ни было, — это элемент религиозной психологии.
Представитель науки не может сказать:
— Не верю!
Так же как он не может сказать:
— Верю!
Он может сказать:
— Знаю!
Или:
— Не знаю, но должен узнать! Проверить.
Вот почему я никогда не говорю, что «не верю в бога». Я знаю, что его нет, что он выдуман людьми, и знаю, почему идея о боге появилась у людей. И почему она так долго держится.
Когда астроном Лаплас преподнес Наполеону свою книгу «Изложение системы мира», тот сказал ему:
— Господин Лаплас, Ньютон в своей книге говорил о боге, в вашей же книге, которую я уже просмотрел, я не встретил имени бога ни разу?
— Гражданин Первый консул, — ответил Лаплас, — в этой гипотезе я не нуждался!
В этом диалоге, который сохранила нам история, очень отчетливо проявляется столкновение религиозной психологии с психологией ученого, для которого идея бога является ненужной ему гипотезой.
Кончилась гражданская война, и начиналась культурная революция. В Харькове, тогда столице Украины, группа передовых ученых организовала научно-просветительное общество, получившее название «Институт распространения естествознания», сокращенно — ИРЕ.
Группа ученых-энтузиастов различных специальностей (не могу не назвать зоолога И.К. Тарнани — бессменного председателя правления ИРЕ, его заместителя ботаника В.В. Стахорского, географа А.М. Покровского, астрономов Н.П. Барабашева и Б.П. Остащенко-Кудрявцева, гидробиолога М.П. Маркова, энтомолога Г.В. Каховского, охотоведа П.В. Толкачева, гистолога В.В. Шмельцера, — всех не перечислишь!) и объединявшаяся вокруг них молодежь не только создали в особняке, который выделил институту Наркомпрос, «музей местной природы» (термин «краеведение» тогда еще не был в ходу), но, главное, организовали там систематические лекции «по мироведению». Афиши рисовала и расклеивала молодежь, и большой зал особняка всегда был полон. Лекции читались и на заводах, в учреждениях, домах отдыха. Даже в ночлежном доме!
Мы вели большую антирелигиозную работу (я пишу «мы», потому что, начав в 1921 году работать в ИРЕ препаратором, я получил в 1924 году право читать лекции и был избран секретарем правления). На лекциях, на которые очень часто приходили верующие, бывало, вспыхивали горячие споры; иногда организовывались специальные дискуссии.
