К счастью, спустя минуту мы подъехали к терминалу аэропорта. Посадка только-только началась, и, сдав багаж – купленный накануне внушительных размеров чемодан, – в сопровождении друзей я направился в сторону службы, занимающейся личным досмотром пассажиров. Здесь пришлось прощаться, и девчонки, обнимая меня по очереди, неожиданно разревелись, и даже в глазах мужественного Романа можно было заметить подозрительный блеск. Пожав руку товарища, я направился к пропускному пункту, испытывая двойственное ощущение: сердце мое стремилось домой, в пыльную со дня основания Одессу, а малая, но важная его частичка, прикипевшая к каталонскому городку Плайя де Аро, страдала, не в силах расстаться с живущими в нем друзьями.
И только в салоне самолета я понял наконец, почему Борис Аркадьевич сравнил свою щедрость с троянским конем. Подписанный договор фактически ставил крест на моей поэтической карьере. Отныне все без исключения стихи, даже те, которые я еще не написал, принадлежали человеку, собиравшемуся просто-напросто класть их под сукно. Мне вдруг стало так дурно, будто самолет попал в воздушную яму. На какой-то момент показалось даже, что жизнь потеряла всякий смысл, но, слава богу, у меня оставалась еще Наташа! Ради нее можно было отказаться от многого, и в частности от той внутренней свободы, осознание которой делает человека творцом, превращая никчемное порой существование в полнокровное бытие. Но нельзя стать опорой любимой женщине, не поступившись важными для тебя вещами, и свобода в этом списке неизбежно попадает на первое место.
Итак, отныне мне нужно было изменить свою жизнь, изменить так, чтобы Наташа видела во мне мужчину, даже недолгая разлука с которым вызывала бы сердечную муку, а для этого сделать предстояло очень многое, но прежде всего – стать успешным в ее понимании человеком. С этого дня с поэзией покончено, господа, пора найти более серьезное занятие! Да и отдел культуры – не то место, где можно сделать карьеру. Ощущение того, что мне удастся подыскать работу, позволяющую занять достойное место в обществе, в котором обитала Наташа, было настолько сильным, что меня начала колотить дрожь. Я осознавал, что деньги Бориса Аркадьевича уже начали делать свое дело, подточив, подобно древесному жучку, шаткую конструкцию моего миропонимания, и теперь она трещала по всем швам, грозя обвалиться и похоронить меня под своими обломками. Но я не испытывал растерянности, веря, что вывернусь и как птица Феникс восстану из пепла, построив новые отношения с жизнью, и эта уверенность уже не оставляла меня, поскольку подпитывалась любовью. Наташенька, да чего же я ради тебя не сделаю-то, милая!
И чем ближе подлетали мы к Одессе, тем радостней становилось на душе.
Родной город встретил проливным дождем, и дворники одряхлевшей от старости «копейки», за полсотни гривен подхватившей меня в аэропорту, работали без устали, с трудом справляясь с потоками воды, которая стекала по лобовому стеклу. Пока тащил к подъезду внушительный свой багаж, промок до нитки и, войдя в квартиру, первым делом сбросил с себя одежду. Кругом царило запустение: пыль, скопившаяся за полтора месяца моего отсутствия, толстым слоем покрыла скудную мебель, а чашка с недопитым чаем, оставленная впопыхах на кухонном столе, заполнилась ядовитым зеленым мхом. И был во всем этом такой контраст с почти идеальной чистотой Плайя де Аро, что на душе стало совсем тоскливо. Впрочем, пораженческое настроение длилось недолго: засучив рукава, принялся я за работу, напоминая больше деятельного немца, чем жизнелюбивого каталонца, а завершив уборку, принял душ и побрился. До Полонской дозвонился с первой попытки, здорово удивив ее неожиданным своим возвращением. К сожалению, встречаться со мной эта вечно занятая дама отказалась наотрез, ссылаясь на то, что освободится не ранее полуночи.
– Да мы ведь только позавчера по телефону разговаривали! – с досадой воскликнула она. – Ничего с той поры не произошло, не звонила твоя подруга! Если объявится, сообщу немедленно, а пока – прости, времени на пустую болтовню нет!
Инга явно была раздражена, хотя и старалась держаться вежливо, из чего вытекало очевидное следствие: отношения с начальством у нее по-прежнему не складываются. Вечер прошел в размышлениях, а они настроения не добавляли: выходило, что поторопился я вернуться, никто в Одессе меня, похоже, не ждал. Можно было смело две недели в Плайя де Аро провести: привык я уже к беззаботной тамошней жизни, к крошечному кубрику лодки, где с трудом помещается один не очень полный человек. И как-то сама собой в памяти возникла Дина. На какой-то миг мне удалось вернуться в ночь нашего окончательного объяснения и увидеть вновь ее полные отчаяния глаза, чернеющие на обескровленном лице. Нагое тело Дины выглядело в моем воспоминании поразительно отчетливым, но зато пространство вокруг девочки превратилось в расплывчатое серое пятно. Это пространство стремилось поглотить ее и растворить в безликой сущности, подобной насыщенной влагой туче, что готовится пролить первые капли дождя.
