В крохотном сонном аэропорту родной Одессы просидел я более часа, тупо рассматривая сквозь стеклянную стену средних размеров самолет, уснувший на летном поле. Выглядел он, в сущности, таким же одиноким, как и я. Начался дождь, что настроения не добавляло. Две разнонаправленные силы растягивали меня в противоположных направлениях, и хрупкая моя воля была к этому явно не готова. Положение отчасти спасла Елена Сергеевна – еще одна энергичная старушка, волею судьбы оказавшаяся в нашей газете. Собственно, я сам привел ее в редакцию, понимая, что нельзя оставлять отдел на два месяца без грамотного сотрудника. Елена Сергеевна не менее получаса беседовала со мной по телефону, благо у нас один оператор мобильной связи, дотошно выясняя, насколько далеко она может послать Светлану, прочитавшую ей – даме с сорокапятилетним стажем работы в печатных органах – нотацию о профессионализме и этике журналистского труда. Понять ее было можно: интеллект Елены Сергеевны, имевшей, кстати, вид обманчиво-простецкий, намного превосходит мой собственный и уж точно несопоставим с умственными возможностями Светланы. К несчастью, интеллектуалы почти никогда не пользуются благосклонностью журналистского начальства, особенно если они невоздержаны на язык, и толковая старушка по этой причине периодически оказывалась безработной. Поэтому мы без особых проблем договорились, что она заменит меня в редакции на период моего отсутствия, причем не на два месяца, а на три, поскольку я собирался потратить некоторое время после возвращения на описание своих впечатлений от поездки. Выслушав Елену Сергеевну и порекомендовав ей просто не обращать внимания на недалекую начальницу, я откровенно затосковал. Одесский воздух казался сырым и тревожным. И все же…
А к Барселоне подлетали ночью. Самолет завалился на крыло и потянулся над морем, оставляя за хвостом пунктиры фонарей, окаймляющих побережье, и тусклые пятнышки света на антрацитовой воде – яхты, лодки, рыбачьи сейнеры. После будничной посадки – утомительное плутание самолета мимо множества серебристых крылатых тварей, присосавшихся через гофрированные трубы выдвижных терминалов к остекленным стенам аэровокзала. Документы в Шенгенской зоне не проверяют, и через анфиладу пустых залов мы направляемся к выходу, ведомые более инстинктом, чем стрелками указателей на полу. За пределами зоны контроля, отгороженной металлической стойкой, кучно расположились встречающие, один из них машет мне рукой. Этот господин, опознавший меня по фотографии, живет здесь достаточно давно, он органичен в безликой толпе, теснящейся у выхода, и, заметив его, я сразу испытываю чувство облегчения.
– Вы Василий Порфирьевич?
– Да-да! – торопливо отзывается он. Внимательный взгляд на мой рюкзак. – У вас есть багаж?
– Нет, все мое при мне.
– Тем лучше, сэкономим время.
Спускаемся в подземный гараж, заполненный автомобилями. Тут все поражает размахом, вызывая вместе с тем недоумение: разметка парковки выполнена так, что пространства между прочерченными на бетоне синими линиями едва хватает для малолитражки. Мой спутник, остановившись возле скромной «Тойоты», достает брелок сигнализации, и автомобиль мигает нам желтыми глазками указателей поворота. Тронулись с едва слышным жужжанием, причем я готов был поклясться, что двигатель не заводился. Василий Порфирьевич, заметив мой недоуменный взгляд, пояснил:
– Это гибрид, мотор включится, когда выедем на трассу.
В маленькой гостинице открыли не сразу; ночной портье здесь и не ночевал, и функции его выполняла белобрысая девочка лет четырнадцати, чья веснушчатая физиономия плохо увязывалась с моими представлениями о каталонках. Она не потребовала ни документов, ни денег, просто вручила ключ, не выказывая ни малейшего желания подняться на второй этаж, где для меня был приготовлен одноместный номер.
Центральное место в комнате занимала застеленная бежевым покрывалом кровать, а напротив притулились стеклянный журнальный столик и бело-желтое кресло, похожее на половинку сваренного вкрутую яйца. За пластиковой дверью слева от входа скрывался туалет с душевой кабинкой, где все было в исправности, из кранов не капало, а сливное устройство прекрасно справлялось со своей работой, являя тем самым разительный контраст с моей собственной квартирой. Подумалось вдруг, что в таких условиях можно бы прожить и больше, чем пару месяцев, но кольнула больно мысль о Наташе – что она там, бедная, делает?
– Располагайтесь, отдыхайте, встретимся завтра!
Дверь за Василием Порфирьевичем захлопнулась с легким щелчком, и вот ведь странная вещь – с его уходом помещение показалось более тесным. Разбросав одежду на кровати, я побрел в ванную, где, в отличие от одесских квартир, из разбрызгивателя в душе даже ночью текла горячая вода.
