– Тяжело тебе, наверное?
– Жить можно, – вздохнул я. – Но иногда и вправду бывает непросто… как сегодня ночью, например.
– Так я тебе понравилась?
– Как человек – да! Ты славная!
– Ты тоже совсем неплохой, жаль даже, что…
Теперь уж она запнулась, осознав, что не стоит сыпать соль на раны такому безутешному страдальцу, как я. С этого дня началась у нас дружба, в которой у моей отзывчивой подружки проявлялся скорее материнский инстинкт, чем другие чувства. Мы прекрасно проводили время вместе, и единственным негативным последствием состоявшегося в то утро разговора оставалась некоторая отчужденность, возникшая между мной и Романом. Но долго пребывать в таком состоянии ему не позволила добрая его славянская душа, отзывчивая ничуть не меньше, чем у Светы.
– Это, конечно, не мое дело, – после некоторого колебания завел он разговор во время очередного визита на лодку, – но Галка мне тут таких глупостей рассказала о тебе и о своей сестре…
– Мы друзья! – пояснил я, отставив банку с пивом. Судя по всему, диалог намечался забавный.
– Ну да, вот и я о том же!
Помявшись, он продолжил:
– Галка такого наплела, что смех берет. Будто ты хотел со Светкой переспать, напоил ее до потери пульса, но потом ничего не смог.
– Что значит не смог?! – делано возмутился я. – Не захотел, а не не смог! Ты же знаешь, что я люблю другую.
– А-а… – Роман одобрительно кивнул: ему уже не было стыдно за товарища. – Знаешь, а я, наверное, не удержался бы.
– Ты ж не поэт! – заметил я с фальшивой бравадой. – Поэты влюбляются исключительно в вымышленный образ, реальные женщины их мало интересуют.
– А разве твоя Наташа не из плоти и крови? Ты ее что, выдумал?
Вопрос этот оказался совсем не простым. Прошло не менее минуты, а все, что мне удалось, – выдавить из себя:
– Да уж теперь и не знаю…
Я сам себя загнал в угол, затеяв этот глупый розыгрыш, потому что теперь и вправду не знал точного ответа. Наташа, Наташенька, это как же полтора месяца нашего с тобой необщения изменили глупый мой разум, заставив его сомневаться в очевидных когда-то вещах! И в самом деле, не придумал ли я тебя, милая, не в моем ли только воображении твои глаза проникновенные, насквозь меня проглядывающие, ладони твои, теплой волной по обветренному лицу моему скользящие? А ночной экстаз, крики, приводящие в трепет, – слышались ли они только мне или еще и соседям, от бессонницы страдающим? Не выдумал ли я понимание и чувственность твою, словно сама ты была осколком чего-то большего, чем привычный для нашего глаза мир, частицей сознания иных измерений, случайно пересекшихся в пространстве и времени? Как одиноко мне, милая! Я начинаю забывать твое лицо; где ты сейчас, любимая моя, обитаешь ли еще в узнаваемых очертаниях нашего материка или летишь своей дорогой в чужой звездной системе?
Чуткий Роман, уловив мое напряжение, положил руку мне на плечо. Произнес сочувственно:
– Быть поэтом, наверное, не так уж и здорово. Я бы не хотел.
– Я тоже, но тут уж кому как повезет.
А неделей позже в Плайя де Аро появилась Дина. За несколько дней до ее приезда на яхту нагрянул Дмитрий, начавший очередной рабочий день в восемь утра, что являлось вопиющим нарушением обычного распорядка. Растолкав нерадивого матроса, он объявил:
– Все, закончилась райская жизнь!
Оказалось, секретарь московского хозяина виллы успела, несмотря на ранний час, связаться с Дмитрием и сообщить, что родная дочь Бориса Аркадьевича милостиво согласилась заехать проездом из Италии в Плайя де Аро и на некоторое время здесь остановиться. К ее приезду намечалось прислать в Каталонию из российской столицы кухарку и горничную, призванных создать девочке комфортные условия жизни. Особо оговаривалось, что она обязательно должна побывать на морских прогулках, для чего лодку следовало привести в идеальное состояние. Что ж, шваброй работать нам не привыкать, дело нехитрое!
– Лодку мыть – не стихи писать! – заверил я Дмитрия, не раскрывая, правда, тайны, что сложение стихов протекает для меня легче.
– Уж ты смотри, не подведи! – подчеркнул управляющий серьезность момента.
– А премиальные будут? – с надеждой поинтересовался я.
– Плохо ты шефа знаешь! Премиальные – это если нам голову не оторвут за какой-нибудь ляп.
– Тогда постараемся без ляпов! – миролюбиво заметил я. – Голова дороже.
Мыли лодку вместе с Романом, но и Галя со Светой без дела не остались, в свободное время вылизали до блеска рубку и хозяйскую каюту. Принимая работу, Дмитрий благодушно заявил:
– Для девчонки сойдет!
– А сколько ей лет? – полюбопытствовал я.
– Откуда мне знать? Она здесь ни разу не появлялась. Кажется, через год школу заканчивает.
– Значит, пятнадцать или шестнадцать. Ужасный возраст: уже не подросток, но еще не девушка.
– Она будет не одна, с ней путешествует тетка, Дора Аркадьевна.
– Сестра Бориса Аркадьевича?
– Старшая. Шеф отправил ее в Италию присматривать за дочерью, пока та будет учиться живописи у местных мастеров.
– Хорошо иметь такого любящего папу! – вздохнул я.
– Неплохо! – согласился Дмитрий. – Но беда в том, что он только с дочерью такой добрый.
– А с женой?
