Услаждать стихами слух прыткой москвички хотелось мне менее всего, но робкая попытка уклониться от оказанной чести под предлогом, что наизусть ничего не помню, успеха не имела: девочку поддержали все присутствующие, включая Хоакина.
– Ну, раз вы так настаиваете…
Недолго думая, я продекламировал одно из наиболее любимых мною стихотворений Арсения Тарковского, но без конфуза не обошлось: чтение последней строфы сопровождалось безудержным смехом Дины.
– Зачем просить человека что-то читать, если не умеешь слушать! – строго заметила Дора Аркадьевна. – Какая ты все-таки легкомысленная!
– Лично мне стихи показались не такими уж плохими! – осторожно высказался Дмитрий, не собиравшийся конфликтовать ни с влиятельной тетушкой, ни с ее племянницей.
– Не такими уж плохими? – хохот Дины перешел в гомерический. – Да они просто гениальные!
– Стихотворение, значит, вам понравилось? – поинтересовался я подчеркнуто ханжеским тоном, понимая, что провести Дину не удалось.
Подобравшись поближе, она прошептала на ухо:
– Оно мне всегда нравилось!.. Ну вы и жук!
– В наше время в приличном обществе не принято было шептаться в присутствии других людей! – Судя по безнадежности, звучавшей в голосе тетушки, она не надеялась достучаться до сердца строптивой племянницы.
Так оно и оказалось: всего лишь за секунду девочка ухитрилась придать лицу выражение такой безнадежной дурости, что любая мысль о возможности соблюдения Диной правил этикета показалась бы нелепой. Вздохнув, обезоруженная Дора Аркадьевна вновь вернулась к беседе с Дмитрием, которому выслушивать внимательно всех друзей и родственников Бориса Аркадьевича полагалось по должности.
– Меня зовут Дина! – елейным голоском обратилась ко мне достойная дочь своего отца, не посчитавшая нужным сбросить маску клоуна. – А как вас величать, господин плагиатор?.. Нет, не говорите, пусть это останется тайной, я буду называть вас просто пиитом.
– Идет, – согласился я.
– И еще вы можете обращаться ко мне на ты. Терпеть не могу, когда мне выкают.
– Ну, что вы, Дина Борисовна, я ведь простой матрос! Мне тыкать пассажирам по уставу не положено.
– Что, правда? – недоверчиво поинтересовалась девочка.
– Нет, конечно. Правда – это удел технократов, поэта она только сковывает.
– А матроса?
– Матроса тем более.
– Получается, я не могу верить ни одному вашему слову? – со смехом спросила Дина.
– Ну, верить-то вы можете. А вот доверять – вряд ли.
– Папа меня так и учил – никому не доверять.
– Ему виднее – он человек успешный.
– Да у него просто такой опыт жизненный сложился – если кому доверился, тут же тебя и облапошат. Когда дело касается больших денег, люди не отличаются от пауков в банке.
– Я вижу, мудрая девушка, что вы успели многое постичь в этой жизни. Сколько ж вам лет?
– Скоро семнадцать, – не без гордости сообщила Дина. – А вам?
– Не знаю, обычно это зависит от времени года. Летом меньше, зимой – больше. В феврале начинаешь чувствовать себя вековым старцем.
– Я тоже лето люблю больше. А точной цифры вашего возраста не существует?
– Откуда?! Точность – враг поэзии, пусть ею вдохновляются прозаики.
– Я прозу люблю больше, чем поэзию. – Дина бросила на меня быстрый взгляд, проверяя реакцию на ее слова.
– Это свидетельствует о хорошем вкусе! – заметил я. – Или о полном его отсутствии. Выбор в конечном счете остается за вами, но я бы поставил на второе.
– Ну и ладно! – она старательно изобразила обиду.
– Не стоит обижаться, тем более что вы – главная ценность на этой лодке.
– Если бы! Главная – моя тетя, а я при ней вроде Петрушки!.. А вы действительно поэт?
– Ну, так себе, если честно.
– Можете вспомнить хоть одно свое стихотворение?
– С моим-то склерозом? – На лице Дины отразилось откровенное разочарование, пришлось дать задний ход: – Да запросто! А вы сами не пробовали писать стихи?
– Даже и не пыталась. Зато вела дневник в Италии, но я его никому не показываю, потому что там много упоминаний о маме.
Мне было известно уже, что жена Бориса Аркадьевича умерла от рака несколько лет назад. Взглянув на Дину, я отметил, что она вышла наконец из образа клоуна: лицо девочки стало непроницаемым, хотя в глазах особой скорби не наблюдалось.
– Почему-то мне кажется, что у вас была очень красивая мама!
– Да уж не такая уродища, как ее дочь! – самокритично заметила Дина, не пытаясь убавить количество децибел в голосе, что заставило Дмитрия оглянуться в нашу сторону.
– Дина, не наговаривайте на себя. Вы очень симпатичная! – ободрил он девочку.
Дора Аркадьевна поджала губы, показывая, что не разделяет мнения управляющего. Дина, как ни странно, согласилась с теткой, а не с Дмитрием.
– Врет он! – прошептала она мне на ухо. Прядь глянцевых черных кудрей, пощекотав щеку, уползла в сторону, а ей на смену явилось безмятежное лазоревое око, изучающее мое лицо.
– Надо его проверить на детекторе лжи! – лицемерно предложил я. – Жаль, что по европейскому законодательству этого нельзя сделать без согласия самого Дмитрия.
– А если его напоить, он согласится? – в тон мне поинтересовалась Дина.
– Смотря чем напоить. Если водкой – согласится, русский человек как-никак.
